Дверь
Шрифт:
"Еще как даст, - подумала Зинка.
– Еще и подтолкнет. Из-за него я и дергаюсь". Все же просьба отца на нее подействовала. Но еще больше посылка.
Пришла из Ленинграда посылка с ее курткой, в которой были целехоньки зашитые под подкладку двести рублей. Девчонки из общежития писали, что куртку они нашли у ее подружки, с которой она с вокзала пришла. Что они простили ей ее обидные слова, поскольку ее хорошо понимают, и звали приезжать снова. Даже прислали альбом с видами Ленинграда. "А эту "подругу" мы били долго...
– сообщили они.
– Хотели в ее школу написать, что она воровка. Да плюнули. Даже на билет собрали..."
–
– Потом у тебя сынок родится. Он будет, как и я, ленинградец... Там, Зинка, Эрмитаж. А где Эрмитаж, там и культура.
Зинка уволилась из "стекляшки" и, как ее ни уговаривали, не выпила "на отвал" ни капли. В Ленинград она послала письмо, чтобы сообщили, когда набор в какое-нибудь приличное ПТУ. Ей ответили сразу же телеграфом: "Вылетай".
Набирали строителей, Зинка пошла в ПТУ с питанием.
"Отцовские деньги буду копить, - сказала она.
– У меня на сей счет планы". Поселилась она, хоть ей и дали общежитие, у своих девчонок из треста "Капремстрой".
– Поздравьте, - сказала она, заваливаясь на кровать.
– Я теперь, стало быть, каменщик.
Девчурка Нюрка - метр восемьдесят шесть росту, объем бедер - не хватает портняжного метра, - вытащила из-под кровати кирпич двумя пальцами и положила его на подоконник. Вытащила из-под кровати еще кирпич и тоже уложила на подоконник.
– И так семьсот пятьдесят раз - норма. И все двумя пальцами. Не говоря уже о прочем, как-то: положить раствор, разровнять раствор, выровнять кладку. Ну и качество надо, иначе развалится. Хотя на новых домах качество - дело шестое. Далее: холод, ветер, кашель, губы потрескались, распухли, а тебе целоваться охота. Возьми у меня из-под кровати кирпичи, там двадцать штук. Тренируйся.
– Я долго не пробуду, - сказала Зинка.
– Пробьюсь куда-нибудь.
– Передом?
– спросила Нюрка.
– Головой.
Так и стали ее называть - Головастая.
Ко Льву Зинка пошла сразу же по приезде в Ленинград. Деньги - долг она отправила ему телеграфом, и теперь у нее даже как бы причина была: мол, получил ли он перевод?
На ее звонок дверь открыл парень, бесформенный, лоснящийся и какой-то оплывший, но, видать, не злой.
– Привет, - сказал парень.
– Ты ко мне или к маме?
– Мне Льва, - сказала Зинка.
– Он же сменялся. Адреса не знаю и не спрашивай. Шестерной обмен: кто куда поехал, сам черт не разберет. Заходи. Побалдим. Тебе понравится.
– Иди ты, - сказала Зинка.
– Индюшье сало.
Гуляла Зинка по Ленинграду много, надеясь встретить Льва на улице. Однажды остановилась она у киоска "Горсправки" и тоскливо осознала, что за двугривенный можно получить его адрес и уже сегодня у него пить чай и кофе. И испугалась. И побежала. В дальнейшем, гуляя по городу и, как прежде, надеясь встретить Льва Николаевича, она обходила киоски "Горсправки" как нечто в вопросах судьбы запрещенное. Задувал холод, набухала слякоть, морось выносило из-за углов и окатывало со всех сторон. И представлялось Зинке ее строительное будущее с непроходящим кашлем и лихорадкой на губах. И потихоньку у Зинкиных прогулок возникла цель, она зародилась в поверхностных слоях сознания, где рождаются легкие идеи и легкие слезы.
Нюрка спросила ее, Нюрка была к ней особенно расположена:
– Ты что шляешься без конца?
– Мужа ищу.
– Зачем тебе этот детектив? Ты же на архитектурный сдавала?
– Сейчас не хочу.
– Зинка просвистела "Жил-был у бабушки серенький козлик" и спросила: - А ты чего хочешь?
– Я бы в театральный пошла. Но кто же меня возьмет? Подо мной сцена провалится. Я и в самодеятельности ни разу не участвовала - гнали, говорили: "На роль Кощея Бессмертного у нас парень есть". Я их, конечно, била. Один раз на всю ихнюю самодеятельность во время спектакля, когда они все на сцене толклись, высыпала мешок трухи. Вот уж они чесались. И первые ряды чесались. И весь зал чесался.
– Тебя злость погубит.
– Нету во мне злости. Во мне одна лирическая доброта. А то была месть перед уходом со сцены сельской жизни... А на стройке мне иногда даже нравится. Ведешь кладку на верхотуре, а вокруг - ух ты! А спускаешься когда вниз - и слева и справа квартиры, квартиры. Подумаешь - во всех этих квартирах карапузики будут бегать. А у тебя ни квартиры в обозримом будущем, ни карапузика. Лет через пять дадут, как одиночке, комнатенку восемь квадратов - и весь хепи энд.
– Приехали, - сказала Зинка.
– Цель - замуж. У тебя схема: муж карапузики - квартира. У меня схема: муж с квартирой - квартира без мужа красивая жизнь.
– Авантюристка ты. И как тебя в комсомол брали?
– Тогда у меня другая схема была. В ЛИСИ - на руках. Из ЛИСИ в "Ленпроект" - на руках. В "Ленпроекте" сначала в "гапы", потом в руководители мастерской - на руках. Медаль Государственной премии на грудь.
– А муж? А квартира?
– В той схеме это было несущественно. Некая комната с фортепьяно и букетом роз. И некий молодой человек в белых джинсах без имени и без лица...
Зинка принялась искать жениха.
Она заходила в пивные бары с несформулированной надеждой встретить Льва.
Охотно разговаривала с одинокими парнями. Компаний избегала. К ней подсаживались, пытались лапать. Она отряхивала это с себя, как брызги, досадливо, иногда со всякого рода сравнениями и аллегориями по адресу активистов. Пьяных она не боялась. Один раз особо распалившемуся парню, оравшему: "Хочу тебе отдаться, мона Лиза!" - рассекла кружкой бровь. И, как назло, - она бы ушла, гардеробщик уже ей пальто приготовил - появился наряд милиции. Проверили документы. Все было в порядке. Официанты сказали: "Заходит иногда... Нет, насчет этого не замечали - уходит одна. Да и непохожа..."
– Неужели вы так страстно любите пиво?
– спросила милиция.
– Я ищу брата. А он да - он любит пиво.
– Ну что же. Желаем успеха. Только старайтесь без драк.
– А пусть они руки не распускают.
Зинка погрозила кулаком активисту, которому она рассекла бровь, и пошла домой.
Уже подморозило. Уже гололедицу припорошило снежком. Город стал чище и шире, как коридор с открытыми окнами.
Зинка гуляла в Михайловском саду, она любила гулять в этой округе: выйдет на Марсово поле, посидит у дворца Петра Первого, по Неве пройдется неспешно; там он и встретился ей, в Михайловском саду у павильона, бледный, можно сказать фарфоровый, - играл в шахматы с каким-то осклизлым типом в шапке-ушанке. Волосы на его голове отросли, топорщились ежиком, уши были прозрачные - наверное, он уже слышал зовы небес.