Дверь в никуда

Журавлев Владимир А.

Место и правда было красивое: высокий сосновый бор, из которого вышли Никита с Володей, отступал от берега цветущей полянкой. Дубрава шелестела на легком ветру на другой стороне реки. Неторопливая черная вода с торчушками стрелолиста и листьями кувшинок у берегов, над которой вьются крупные чайки. При появлении Володи с Никитой с берега снялись несколько цапель, и полетели вниз по реке мерно взмахивая широкими крыльями. Быстро скинув одежду, оба бросились в реку. Вода бассейна, в котором купался Никита в городе, была хрустально чиста, но все равно не могла никак сравниться с теплой, движущейся, мутноватой, живой водой. Когда неспешные водоворотики мягко массируют тело, а внезапно всплывшая со дна гирлянда водяной травы щекочет

сразу поджимающийся живот. Когда бросаются от тебя врассыпную сверкающая рыбья мелюзга, оставляя на воде расширяющиеся овалы следов. А над головой синее, с облачными дворцами, небо и галдящие чайки.

Наплававшись, легли на нагретый песок узкого пляжа, впитывая телом горячее дыхание северного, не всегда такого щедрого, солнышка. Володя заинтересованно наблюдал за птичьими маневрами: одна из чаек сумела схватить довольно крупную, с ладонь, рыбешку. Но утащить не смогла - с сосны сорвался ястреб и атаковал ее.

Чайка, спасаясь, выронила добычу, и оглушенная рыба болталась теперь на поверхности реки. А ястреб пытался с лета подхватить ее, не замочив перья.

Никита тоже долго не нарушал молчания, пропитываясь неспешностью природы. Но наконец собрался и заговорил о своих проблемах с обучением.

– Да ерунда все это, - отозвался Володя.
– Видел я программу, которую для тебя Аня составила. Конечно психолог она хороший, и в прошлом лучше меня разбирается, но в методике обучения ничего не соображает. Послезавтра я передам тебе временную программу. Ну а постоянную - на это много времени уйдет. Нужно нам с тобой познакомиться поближе. Тогда и программу постараюсь составить.

Проблема не в учебе самой, а в том, чтобы у тебя появилась цель, настоящий интерес. Конечно хорошо, что ты не ребенок, с одной стороны. Ответственность меньше. А с другой плохо.

– Почему же плохо? Потому что из ребенка учитель может лепить все, что ему захочется, а из взрослого нет?

– Думать так - самая большая ошибка для учителя. Этому учат еще на первом курсе. Один скульптор твоей эпохи сказал, что чтобы сделать скульптуру, нужно взять кусок мрамора и отсечь от него все лишнее. Ты видел когда-нибудь скульптуры из древесных корней?

– Приходилось.

– Так вот с мрамором скульптор сам решает, что лишнее. Мрамор однороден, и скульптор ограничен только своим замыслом. Чтобы сделать скульптуру из корня, нужно тоже убрать лишнее. Но в этом случае не столько скульптор решает - что лишнее, сколько природа, придавшая корню его неповторимую форму. Скульптор должен увидеть эту форму и понять, а не решить, что же нужно убрать. Воспитание детей - работа не с мрамором, а с неповторимым природным материалом, из которого нужно не лепить то, что хочется, а освободить то, для чего этот материал и был предназначен.

– Володя, ты очень красиво все объясняешь. Это тоже профессиональная обязанность учителя?

– Естественно! Ведь приходится объяснять детям, а у них слабо развито абстрактное мышление, им скорее можно доказать что-то ярким сравнением, чем логикой.

– Трудно поверить. А как быть, если обществу не нужно то, что заложено в ребенке?

– Никита, это устарелое понятие. Естественное, для человека из прошлого, но уже устарелое. Все, что обществу нужно, могут делать машины. А то, что не могут машины, что делают люди, все равно можно делать только по собственному желанию, не по необходимости. По необходимости просто не получится. Общество достаточно богато, чтобы позволить каждому заниматься чем он хочет. Единственное условие:

каждый должен заниматься этим на действительно высоком уровне, достойном человека. А среди миллиардов людей обязательно найдутся те, чьи личные интересы совпадут с современными потребностями общества.

– Но ведь вы все равно делаете детей учеными, медиками, учителями: теми, кто нужен обществу.

– Мы можем заинтересовать их лишь тем, что существует, научить

их тому, что есть. При всем желании, я не могу научить ребенка глобанию пузяков. Потому что сам не знаю, что это такое. Если он захочет этим заниматься, то будет сам изобретать, как это делать. А последующие поколения учителей будут учить детей и этому занятию.

– И все равно вы отбираете их у родителей и учите тому, что необходимо государству.

– Мы учим их быть людьми, прежде всего. Не разрешать конфликты насилием, не врать, работать на благо людям, а не во вред. Когда, в каком обществе, воспитание этих качеств считалось чем-то плохим? Еще Будда и Христос призывали в сущности к тому же самому. И еще мы стремимся помочь им понять, чего же они хотят на самом деле. И это самое сложное - отличить настоящее желание именно этой личности от навязанного модой, книгами... Я пока такого не умею. Настоящий учитель не бывает моложе тридцати. А мне только двадцать шесть. Отбирать у родителей? А какое право имеют родители решать, кем будут их дети? Дети - не их собственность. Если бы все родители всегда имели возможность решать за своих детей, Ломоносов не стал бы академиком. Решают не родители и не учителя, решают сами дети. А учителя помогают им найти свое решение. И делают это лучше, чем могли бы родители, поскольку умеют не навязывать свою волю. Самое трудное - не навязывать свою волю. Тем более детям, которые очень легко принимают все исходящее от старших.

– Интересная концепция. В мое время работу учителя воспринимали иначе.

– В твое время иным было общество. В твое время нужен был в массе человек послушный. Потому задача учителя была - воспитать послушание. А сейчас нужен человек самостоятельный, но не во вред другим. Вот мы и воспитываем самостоятельность при уважении к другим. А послушная масса сейчас не нужна: ее заменили машины. У них с послушанием проблем нет, зато есть проблемы с инициативой и самостоятельностью.

– Инициатива, самостоятельность... но, при этом, Аня говорила, что у вас нет полиции. А как же поддерживается порядок? Как ограничивается эта самая инициатива? Или все-таки воспитание так жестко, что ни у кого и мысли не может возникнуть нарушить законы? Какая тогда может быть инициатива? В отведенных границах?

– Мысль возникнуть может. И нарушения бывают, правда сейчас очень редко. А полиции действительно нет. Полиция нужна была в эпоху массовых нарушений закона.

Только в твоем веке, наверное, лишь одно из ста нарушений не было связано с конфликтами вокруг собственности. А собственности сейчас нет. Ну и воспитание конечно действует. Уменьшает попытки решить конфликт насилием или ложью еще в сто раз. И еще одно обстоятельство, о котором ты не подумал: компьютеры следят за каждым человеком от рождения до смерти. И все данные поступают в Государыню, где хранятся вечно. Пока все в порядке, эти данные никому не доступны. Но если совершено преступление, Государыня открывает данные, которые могут к этому относиться. Никто не может совершить преступление и не быть раскрытым. Система компьютерной слежки возникла еще в прошлом обществе. Да собственно она начала складываться еще в твое время. И была сохранена, поскольку цена преступления неимоверно возросла.

– Значит сейчас общество тотальной компьютерной слежки. С точки зрения моего века это звучит не слишком приятно.

– А с точки зрения дворян 18-го века невозможность пороть крепостных в твоем веке тоже была возмутительным нарушением прав гражданина. Пока это необходимость. Не знаю - надолго ли. Но это гораздо лучше, чем полиция твоего века, тюрьмы, допросы с пристрастием, случайные жертвы в перестрелках с преступниками, заложники... Все бывает хорошо или плохо не само по себе, а лишь в сравнении. Лучше бесстрастный неподкупный компьютер, который только и может, что сообщить о тебе другим людям, если ты что-то не то делаешь, чем пристрастный или подкупный полицейский следователь.