Дверь Ноября
Шрифт:
Бесконечность свернулась в круг и вспыхнула в нём перечёркнутой петлёй. И по одну сторону сияющей границы боль и падение, а по другую – свет, жар и покой.
На какой стороне ты?..
Время замерло, то ли на вечность, то ли на секунду, а потом снова потекло вперёд.
Удар – не об асфальт, раньше, о что-то мягкое. Вспышка свернулась в жёлтый блик, спрятанный в чужой руке, и в глаза хлынула темнота. Чья-то ладонь вжималась Янке в грудь, в том месте, где мгновенье назад
Сердце колотилось заполошной птицей, а боль… боль растворилась без следа.
Мир подгружался неохотно, нещадно тормозя, – отдельными толчками, штрихами, пикселями: вот вторая ладонь поймала Янку за плечо, вот чужая нога под коленом, а другая поодаль упёрлась босой пяткой в асфальт… Вскоре нашлись и лохматая темноволосая макушка, и остальные части тела, а потом незнакомец поднял голову и оказался мальчишкой.
И Янке почудилось, что даже сквозь толстовку чувствует на груди жар от его ладони.
– Эй! – Янка отшатнулась от наглеца… и боль вернулась. Она обрушилась на Янку, выбивая дыхание, заметалась эхом непрозвучавшего крика в голове.
Мальчишка подскочил прежде, чем Янка успела сложиться пополам, толкнул в грудь, а потом неведомо как успел оказаться сзади, подхватить и даже заботливо помочь усесться на тот самый бетонный блок.
Какое-то время Янку занимало только то, что в груди царит уже не боль, а жар, а потом мир снова загрузился, выплыл из небытия.
Было холодно. Стыло, даже не по-октябрьски, а так, будто уже завтра снег ляжет на землю колючими пышными хлопьями. Сердце неровно стучалось в рёбра. Глаза смотрели. Руки-ноги слушались, вот только коленки позорно дрожали.
Значки на воображаемом экране нехотя окрашивались в зелёный цвет: шкала жизни, двигатель, боеукладка… гусеницы, приборы, рация… Экипаж цел, танк цел, танк движется?
Янка окончательно вернула себя в список живых и осторожно встала, рефлекторно хватаясь за грудь.
– Живая, – радостно озвучил её собственные мысли босоногий мальчишка. – Успел!
…Янка его не услышала. Пальцы зацепились за что-то чужеродное на толстовке – из-под ладони пробивался тот самый огонёк, тёплый… и рифлёный на ощупь. Янка растерянно ухватила его и поднесла к лицу, не веря своим глазам: «огонёк» оказался металлической рыбкой длиной едва ли в полпальца. Вернее, сам огонёк прятался у рыбки внутри, пробивался в просветы стального узора, даря миру вокруг причудливые блики.
Рыбка была по-живому тёплая, даже горячая, пахла сталью и бенгальским огнём и свинцово тянула ладонь к земле.
– Спрячь под ворот лучше, – посоветовал всё тот же вездесущий мальчишка, но Янка не могла оторваться и всё крутила рыбку в руках, следя за бегущими по толстовке золотыми отсветами.
Тогда мальчишка бесцеремонно стукнул Янку по ладони, и рыбка выпала из руки, но не упала. Толкнулась, как маятник, в рёбра – встречным толчком отозвалось сердце – и повисла на цепочке, которую Янка обнаружила у себя на шее.
Огонёк утих, хоровод бликов
Без цели, без сил, без движения…
Она потрясла головой, пытаясь осознать происходящее, но тщетно. Мысли ворочались медленно и неловко, как чужие.
«Я что… исчезла?» – испугалось что-то внутри, тот маленький островок разумности, который засасывала в себя окружающая трясина безволия.
Но мальчишка-то её видит, значит, наверное, не исчезла?
– Слушай, а откуда… ты взялся? – Янка заставила себя сосредоточить взгляд на незнакомце.
– Я? Вообще или прям сейчас?
В свете выглянувшей в прореху туч луны мальчик показался чёрно-белым, как старое фото: бледный, тёмненький, но волосы не как у Янки – непослушный вьюн, а жёсткие и, наверное, совсем-совсем чёрные. Из одежды – только нелепый комбинезон, похожий на пижаму-кигуруми, какие любят носить сноубордисты, но не цветастый, а бело-серый… Ни ботинок, ни шапки, ни бейджика с именем, а сам мальчишка представиться не додумался.
Какое-то время Янка просто смотрела на него и пыталась угадать: что за существо изображает эта кигуруми? Пёстро-серые плечи, белый перёд, черноухий капюшон за спиной… Думать об этом – получалось, а вот задаваться вопросами «где я?» и «что произошло?» – нет.
– Ты кто? – спросила Янка тихо и глупо.
– Я тот, кто успел, – с нахально-загадочной улыбкой отозвался пацан.
– Успел что?
– Ну-у… например, тебя поймать!
Кажется, он был на год-два младше самой Янки – на пороге того возраста, когда за месяц парни могут вымахать на голову, сменить голос, манеры, увлечения и вдобавок обзавестись россыпью ужасных прыщей и усами в три волосинки.
Впрочем, в потёмках не угадать.
– А… у тебя нормальное имя есть? Саша, Паша, Вася?
Улыбка исказилась и опустела, как будто пацан уже перестал улыбаться, а губы по инерции ещё сохраняли прежнее положение.
И Янке вдруг очень захотелось оказаться где угодно, только подальше от этого безымянного «того, кто успел» с такой пустой, нелепой улыбкой, словно у куклы, у манекена, у…
А Тот, кто успел, вместо ответа развернулся и, бросив: «Пойдём!» – энергично зашагал куда-то вперёд.
Идти за ним Янка, конечно же, не собиралась.
Зачем? Рыбку вернуть? Так вроде не требует…
А непонятный приступ прошёл бесследно, это всего лишь переходный возраст, кардиолог – да нет, при чём здесь кардиолог, терапевт, конечно же! – предупреждал, что организм меняется, гормональная настройка или что-то типа того. А значит, надо просто вернуться назад, домой, и…
Сквера за спиной не оказалось. Ни фонарей, ни кустов, ни дорожки. Только тонущий в ночной темноте пустырь и выщербленный, будто обгрызенный кем-то бетонный блок. Крошится под кедами замёрзшая глина, рядом сереет нелепая заплатка асфальта – не начало дорожки, а одно-единственное пятно.