Двенадцатый год

Мордовцев Даниил Лукич

– О нет!
– отвечал старик, довольный, что его сажали на его коня.
– Я думал так окончить свою оду:

Падет Европа на колени

Пред тем, борьбу кто прекратит

И ток прольет в ней дней блаженных.

Се уж его орел паряН

– Прекрасно! великолепно! сейчас чуешь орлиный полет "Певца Фелицы", заговорил Тургенев опять-таки не без скрытой иронии.
– Но вот что скверно, ваше высокопревосходительство: галльский-то петух шибко поклевал, сказывают, нашего орла...

– А орел после совсем заклюет петуха!
– горячился старик.

– Ну, это конечно... А что касается Европы, то сначала, когда наш орел заклюет петуха, это точно, она падет перед орлом на колени, а как оклемает маленько, то и закричит

на него: "кш-кш!"

– Как это, государь мой?

– Да коленкой нас.

– Нет, государь мой, этому не бывать.

Старик волновался. Частое повторение "государь мой" - явный признак этого волнения.

– Не спорю, не спорю, ваше высокопревосходительство, - оправдывался Тургенев, очень хорошо знавший упрямство самолюбивого старика.
– Что касается наших воинов, то они готовы в супе съесть галльского петуха. Я получил сегодня из Тильзита письмо... знаете от кого?
– обратился он к Карамзину.

– Не знаю. От кого?

– От вашего... то бишь, от нашего земляка - сим-бирца. Ведь знаете, милостивые государи мои, кому Россия обязана Карамзиным? Изволите знать, государи мои?

– Что это вы нас сегодня все экзаменуете, Александр Иванович? спросил Карамзин.

– Да, точно, экзамепую. Когда впоследствии на экзаменах будут вопрошать российское юношество: "Кому Россия обязана тем, что у нее оказался свой тацит - Карамзин?" - российское юношество должно будет ответствовать: "Россия сим обязана родителю Александра Ивановича Тургенева, бригадиру Ивану Петровичу Тургеневу, который в Симбирске открыл Карамзина, как Колумб открыл Америку, и вытащил его из захолустья в Москву, где юный симбирский дворянин, будущий творец "Бедной Лизы" и будущий, а ныне налицо сущий историограф и проявил свой гений". Правда это?
– обратился он к Карамзину.

– Правда, - отвечал тот.
– Вашему батюшке я обязан тем, что я не заглох в провинции в качество степняка и любителя псовой охоты.

– Помните это, дети, - комично обратился Турген"в к девочкам.

– Я не забуду, что дядю Карамзина открыл в Симбирске ваш папа, серьезно сказала Лиза.

– И я не забуду, - повторила за ней Соня: - Америку открыл Колумб, а дядю Карамзина ваш папа... А дедушка Державина кто открыл?
– наивно спросила она.

Все засмеялись, но Державин торжественно прибавил:

– Меня открыла великая Екатерина!

– Да, это счастливое открытие действительно принадлежит гению Екатерины, - сказал Карамзин.

– А тебя, папа, кто открыл?
– неожиданно спросила Лиза отца.

Это было выше всякого ожидания. Даже старик Державин не выдержал:

– Ах, умница! ах, крошечка!
– говорил он, кашляя.
– Иди, я тебя расцелую... Твоего папу открыл сам император Александр Павлович... Он нашел сие жемчужное зерно...

– В куче навоза... в семинарии, - пояснил Сиеран-ский.

– Так кто же этот наш земляк и что он вав| пишет из Тильзита? обратился Карамзин к Тургеневу.

– Это Давыдов Денис Васильевич, адъютант Багратиона, сызранец... Между прочим, он пишет (и Тургенев достал из кармана письмо): "Если Наполеону и удалось обворожить государя, то офицерам французским обворожить нас не удастся, как они ни стараются делать нам глазки, точно барышням: мы остаемся медведями. По тайному наказу Наполеона они хотят нас, видимо, влюбить в себя всякими приветливостями и вежливостями, и мы им отвечаем тем же: но дальше этого - ни-ни! подобно деревенским девкам: "языком болтай, а рукам волю не давай". И мы, и они, все мы чувствуем, что меж нами уже ветел дорогой труп, который говорит: "Я жду венка на мой гроб: а венок сей: штык в крови по дуло, нож в крови по локоть".

– О! это ужасно!
– невольно вырвалось у Сперанского.

– А вот тут он приписывает: "Общее возбуждение таково, что нам даже от детей нет отбою - все просятся в войско: своим примером Наполеон заразил весь мир.

Ходит

даже слух, что во всех наших последвих кровавых битвах принимала участие - кто бы вы думали? кто бросался в огненные свечи?
– девочка!.."

– Девочка!
– с восторгом воскликнули в один голос Лиза и Соня.

– Да, мадам, девочка - вот такая, как вы, с такими же глазами, и стреляла этими глазками, и убивала наповал...

– Ах, Лиза, пойдем и мы.

– Пойдем, только с папой и мамой.

– Вот это умно!
– засмеялся Тургенев.

– Имени этой девушки не называют?
– спросил заинтересованный Карамзин.

– Нет, хотя догадываются.

– Вот находка для будущего историка - российская Иоанна д'Арк, сказал Карамзин.

– Какое Иоанна!, просто Анюта или Лиза, - засмеялся Тургенев.

– А может быть, Соня, - вступилась эта последняя за свое имя.

– Ну, будь по-вашему! Она - Лиза-Соня, как Петры-Павлы. Только Давыдов пишет немало интересного и насчет наших солдатиков - это настоящие герои! "При осмотре наших войск, - пишет он вот тут дальше,: - Наполеон пожелал, видеть храбрейшего из наших богатырей. Вызывают первого по ранжиру - Лазарева: детина ражий, рослый, плечи в косую сажень, на груди хоть горох молоти, а рыло доброе, младенческое, и в глазах детская доброта и ясность. Наполеон даже отступил в удивлении, "О! C'est un Mars!" [Это Марс! (франц.)] - невольно воскликнул он, не веря, что с такими детски добрыми глазами этот великан пронизывал ветеранов его старой гвардии штыком по дуло. А Лазарев стоит, руки по швам, и то на Наполеона посмотрит с удивлением, сверху, словно с горы на ребенка - Наполеон ему чуть не по пояс, - то с любовью и благоговением покосится на государя, у которого на лице все время играла ангельская, радостная улыбка. Наполеон снимает с себя крест Почетного легиона и собственноручно (увы! привстав на цыпочки...) вешает его на грудь великану, который при этом нагибается к великому Бонапарту, словно девочка к кукле..."

И Лиза и Соня при этом даже в ладоши захлопали от радости.

– Но слушайте! слушайте!
– продолжал Тургенев:

"А великан и говорит: "А Заступенке, ваше превосходительство?" (Наполеона он не хочет, как видно, признавать императором - не говорит: "ваше величество", а просто - "ваше превосходительство"). "Заступенок, говорит, - ваше превосходительство, что ж? Он храбрев меня".
– Наполеон не понимает.
– "Какому Заступенке?" - с удивлением спрашивает государь. "Однокашнику моему, ваше императорское величество - Охремий Заступенко; локоть в локоть стоим завсегда и деремся локоть в локоть: коли я не заколол француза, он заколет; коли он не доколол, я доколю..." Император милостиво смеется невинности этого наивного младенца и говорит, чтоб он не беспокоился о своем друге, что и его не обойдет царская награда..."

– Да, это истинное геройство, - задумчиво говорит Карамзин.

– Больше, чем геройство, Николай Михайлович: это - высочайшая человечность, - замечает Сперанский.
– Она только и живет в младенце-народе.

– Давыдов еще выше это понимает. Он пишет, что, узнав русского солдата, он находит, что на него "молиться надо": "Это боги, говорит, а не люди", - прибавил Тургенев.

– И этих богов мы истребляем безжалостно!
– с горечью заметил Сперанский, которому вспомнилось при этом свое собственное детство, беганье босиком среди того самого народа, из которого вышли эти боги... И все они остаются бедными, жалкими, беспомощными, - а вот он, попович, звонарское семя, отбившийся от народа, он, поросль от племени Левита, стоит уже на миллионах этих божественных голов... высоко, высоко стоит, так что и не видать ему этого народа, не видать серой массы с серыми лицами... Ах, если б эти младенческие головы, эта брызги серого моря народного не пропадали... А они пропадают на чужих полях, далеко от родной сохи...