Две
Шрифт:
Наклоняет голову, будто прислушиваясь:
— Нисходишь ли ко мне — иль я лечу… Это стихи?
— Где?
Улыбается. Как будто я удачно пошутила.
— А кофе будет? — спрашиваю после неловкой паузы.
Пьем кофе.
Разглядываю его внимательно. А он разглядывает меня. Хрустит своей морковкой, как чудовищных размеров заяц.
— Ты похож на зайца.
— Ну и что?
— Ну и ничего… Что ты так смотришь?
— Мне показалось…
— Что?
Отводит взгляд.
— А ты когда-нибудь бывала в греческой кофейне?
— Нет, — отвечаю равнодушно.
— А у тебя нет… сестры-близнеца?
Гляжу на него оторопело:
— А почему ты спрашиваешь?
— Подумалось. Что, может быть, у тебя есть сестра-близнец…
— …И было бы неплохо трахнуть нас сразу вместе. Спасибо за завтрак, Витька, но мне на работу уже пора.
— Заставлять несчастных людей рассказывать о своих семейных проблемах?
— Давать возможность счастливым людям выплакать счастливые слезы в просоленную жилетку коллективного бессознательного… Пока, малыш. Спасибо, с тобой было клево…
Целую его в щечку.
Как легко и пикантно. Запах терпких духов.
Надеюсь, мы никогда больше не увидимся.
Елена
Я никогда не бывала в греческой кофейне. И это не важно. Совершенно не имеет значения.
Сижу на подоконнике. Смотрю сквозь щели в моем витраже. Дети бегают на площадке. Воробьи возятся в ветках.
«Могло бы показаться, что там невесть откуда Идет морская синька на белый камень мола, И вдруг из рук служанки под стол летит посуда, И ложки подбирает, бранясь, хозяин с пола».Звонит телефон. Не буду брать трубку, ну его.
Звонит и звонит, вот наказание. Звонки ползут в воздухе, как длинные веревки вот-вот из-под удавленника.
— Алло.
— Леночка? — бодрый голос шефа. — Послушай, тут такая новая информация…
— Одну минуту, — говорю.
И кладу трубку рядом на тумбочку — голосом шефа вниз.
Лена
…Что он все-таки имел в виду? При чем тут греческая кофейня и сестра-близнец?
Впрочем, не важно. Совершенно не имеет значения; такие встречи хороши легким безболезненным расставанием.
Кстати, тот дуралей, что в конце концов оставил мне мои
Воображаю, какой обрушится град вопросов. И среди прочего главный: не опасно ли оказаться под такой огромной тушей?
Обнимаю подушку.
Чего я ждала? Что он и в постели будет красивым сильным животным?
Мужчина. Господи, все мы тоскуем о мужике…
Мачо, блин.
Нет, он не мачо… Он не виртуоз. Есть, наверное, разница между виртуозным исполнением — и скрипичной искренностью страстного дилетанта…
Правда, я не могу считать себя экспертом. Любой участник моей программы мне в этом деле фору даст.
Внутри меня полным-полно скребущих кошек. На кухне кто-то звенит посудой и вздыхает. Может быть, ветер.
— Не ной, — говорю вслух. — Вышло как вышло.
В ответ, разумеется, тишина.
— Что-то в нем есть, — говорю с ответным вздохом. — Что-то… Но это не важно. Совершенно не имеет значения.
Беру в ящике стола клей «Суперцемент». Иду приклеивать плитку, отвалившуюся в ванной. Безобразие. Давно пора забабахать ремонт.
Смотрю на себя в зеркало.
За моей спиной, в проеме приоткрытой двери, проходит тень.
Мало ли теней, шастающих ночью.
Предлагаю редактора Диму переименовать в криэйтера. Ему нравится.
— Где твой креатив? — спрашиваю.
Извлекает из кейса целую папку креатива. Просматриваю. Не то. Плоско, беззубо. Пресно. Мелко. Неинтересно.
Сообщаю ему все, что думаю по этому поводу. Морда его непроизвольно вытягивается.
— Ласточка, — говорю в ответ на робкую попытку протеста. — Я держу тебя в этом проекте не для того, чтобы ты мне тащил полову. Все эти мыльные страсти, — щелкаю по бумажке с «креативом», — отработаны еще в «Пионерской зорьке». Ну, мужик, которого жена возбуждает только в поясе монтажника на голое тело, или баба, которая испытывает оргазм только в инвалидной коляске, хотя сама здорова, как кобыла… Это еще так-сяк. Остальное бред. Подмененные в роддоме дети — вообще позор. Зита и Гита, блин. Я тобой недовольна.
Молчит. Морда в пятнах.
Беседую с претендентами на участие в программе. Баба хорошая, фактурная. Мужичок тусклый. Будем менять.
Звонок на мобилку. Выхватываю трубку, как кинжал из ножен:
— Да!
— Лена?
— Ну.
— Это Виктор.
— Виктор? Какой Виктор?
— Дымко.
— А-а-а…
Две мысли в башке. Одна прыгает, как мячик: какого хрена он звонит? Встретились, переспали — чего еще? Другая сладко тянется, как теплая ириска: может быть, еще раз? Почему нет?