Две женщины
Шрифт:
Мы уже прощались, когда герцогиня взяла моего друга за руку.
— Если вы доберетесь до тех ужасных бумаг и убедитесь, что они настоящие, вы их все равно похитите? — спросила она.
В этот момент мой друг посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнула вдруг тень озабоченности.
— Нет, — ответил он тихо, но твердо.
— И будете правы! — горячо воскликнула она. — Я бы и сама не позволила их взять. Ужасная несправедливость должна быть в таком случае исправлена, какими бы последствиями мне это не грозило. Но лишь стоит мне подумать о дочери, как моя храбрость начинает изменять мне, и я чувствую только сердечную боль.
— Именно
Остаток дня мой друг провел, не находя себе места от нетерпения. Он непрерывно курил, пока в нашей гостиной решительно стало невозможно дышать, он перечитал все газеты, свалив их затем кучей в ведерко для угля, а потом стал просто расхаживать туда-сюда по комнате, заложив руки за спину и выпятив вперед свое узкое, полное решимости лицо. Наконец он остановился у камина, встав к нему спиной и упершись локтями в каминную доску. Глядя сверху вниз на меня, спокойно сидевшего в кресле, он спросил:
— У вас хватит духу пойти на серьезное нарушение закона, Уотсон?
— Вне всякого сомнения, Холмс, если это необходимо для благородной цели.
— И все же я едва ли имею право вовлекать в это дело вас, — колебался он, — потому что нам придется туго, если мы будем пойманы в доме той женщины.
— Только какой смысл? — заметил я. — Мы же не сможем скрыть правды.
— Верно. Но только если это действительно правда. Я просто обязан взглянуть на оригиналы этих документов.
— В таком случае выбора у нас нет, — сказал я.
— Я тоже не вижу никакой альтернативы, — согласился он, запуская пальцы в персидскую туфлю и доставая из нее пригоршню крепчайшего черного табака, которым стал рассеянно набивать свою трубку. — Что ж, Уотсон, длительное пребывание в тюрьме даст мне, по крайней мере, возможность продвинуться дальше в изучении воздействия восточных ядов растительного происхождения на кровеносную систему, а вам — как следует ознакомиться с новейшими теориями прививок от болезней, разработанными Луи Пастером.
На том мы и остановились, потому что сумерки за окном уже сгущались в ночной мрак, и в гостиную пришла миссис Хадсон, чтобы развести огонь в камине и включить газовые светильники.
По предложению Холмса, мы решили на этот раз поужинать вне дома.
— Столик в углу во «Фраттиз» и бутылочка «Монраше» урожая 1867 года, что вы на это скажете? — усмехнулся он. — Если этому вечеру суждено стать для нас последним среди достойных людей, давайте уж проведем его с шиком.
Мои часы показывали начало двенадцатого, когда мы вышли из кеба на углу Чарльз-стрит. Ночь была сырая и промозглая, сгущался туман, тусклым желтоватым ореолом окутывая уличные огни, свет которых отражался в плаще полицейского, который медленно прошел мимо нас, направляя иногда луч своего фонаря «бычий глаз» во внутренние дворики перед темными, погруженными в тишину домами.
Попав на площадь Сент-Джеймс, мы стали обходить ее по периметру с западной стороны, когда Холмс прикоснулся к моему рукаву и указал на освещенное окно на фасаде большого особняка, возвышавшегося прямо перед нами.
— Свет горит в гостиной, — пробормотал он. — Нам нельзя терять ни секунды.
Бросив быстрый взгляд вдоль пустынного тротуара, он подпрыгнул на стену, окружавшую дом, подтянулся на руках и пропал из виду. Я мгновенно последовал
— Это библиотека, — едва слышно выдохнул он мне в ухо. — Не выходите из-за портьеры.
Хотя нас окутывала непроницаемая темнота с легкими запахами телячьей кожи и старых книжных переплетов, я ощутил, что помещение было просторным. Тишина стояла полнейшая, только старинные часы тикали где-то в дальнем углу. Томительно медленно прошло, должно быть, около пяти минут, когда из глубины дома донеслись первые смутные звуки, а потом раздались шаги и чуть слышные неразборчивые голоса. В щели под дверью на мгновение блеснул свет, потом пропал, но вскоре вернулся. На этот раз приближавшиеся шаги показались мне гораздо более быстрыми, а полоска света стала намного ярче. Потом дверь резко распахнулась, и в комнату вошла женщина с лампой в руке.
Известно, что время имеет склонность стирать в памяти порой самые яркие из событий прошлого, но я помню свою первую встречу с Эдит фон Ламмерайн так, словно это было только вчера.
Под лучами света лампы я увидел лицо с кожей оттенка слоновой кости, темными грустными глазами и красивого рисунка алыми губами, хотя линия рта выглядела жестковато. Ее высоко взбитые волосы были черны, как вороново крыло, и украшены плюмажем с рубинами. Не скрывавшее шею и плечи роскошное вечернее платье сверкало и переливалось блестками на фоне окружавшей ее темноты.
Какое-то время она стояла на пороге, вслушиваясь, а потом закрыла за собой дверь и пересекла обширную комнату — ее длинная стройная тень следовала за нею, а лампа лишь едва высвечивала сплошь покрытые книжными полками стены.
Скорее всего, ее насторожил шорох портьеры, но, как только Холмс показался из-за нее, она мгновенно повернулась и, подняв лампу над головой, направила ее лучи в нашу сторону. Она стояла совершенно неподвижно и смотрела на нас. На ее бледном лице не было ни тени страха, только взгляд наполнился яростью и злобой, когда она увидела нас в противоположном конце просторной комнаты.
— Кто вы такие? — прошипела она. — Что вам здесь нужно?
— Пять минут вашего времени мадам фон Ламмерайн, — негромко ответил Холмс.
— Ах, так вам даже известно мое имя! Значит, вы не просто случайные грабители. Что же в таком случае вы ищете? Мне любопытно будет это узнать, прежде чем я подниму на ноги весь дом.
Холмс указал на ее левую руку.
— Я здесь для того, чтобы изучить эти документы, — сказал он, — и должен предупредить, что я твердо намерен это сделать. Уверяю вас, будет лучше не поднимать из-за этого лишнего шума.