Две судьбы, одна рана

Спустя пару сотен лет на свет родились двое детей, предназначенных друг другу судьбой.

Они снились друг другу с детства. Они чувствовали друг друга, хоть и были на разных концах земли.

Их сны были полны теней прошлого: бескрайние сливовые сады, где ветер шепчет знакомые имена; две одинокие тени под луной — он с мечом, она с веером; кровь на руках, что не отмыть, клятвы, что разорваны, но не забыты.

Он — мальчик с холодными глазами, но горящим сердцем. Каждую ночь

просыпается в слезах, не понимая, почему так больно потерять того, кого он никогда не знал.

Она — девочка, что рисует в тетради знакомый шрам на чьем-то плече. Её пальцы сами складываются в жесты древних защитных печатей, которым её никто не учил.

А потом — встреча.

Сяо Фэй

На перекрёстке миров — там, где тени прошлого становятся плотнее, а воздух дрожит, как натянутая струна.

Он идёт, не поднимая глаз, сжимая в руках старую книгу — трактат о забытых войнах, страницы которой пахнут дымом и сливовыми цветами. Его шаги медленны, будто он бессознательно оттягивает момент, боится его. Боится узнать.

Я стою у лотка с фруктами, выбираю сливы. Те самые, что снились мне с детства: тёмно-фиолетовые, почти чёрные, с лёгким налётом, как иней на древних могилах. Мои пальцы скользят по кожуре, и вдруг — холод по спине.

Он проходит мимо.

Книга выпадает у него из рук.

Раздаётся глухой стук о плиты, страницы раскрываются на той самой иллюстрации: два меча, скрещённые над разбитым веером.

Я оборачиваюсь.

Наши взгляды сталкиваются — и мир раскололся.

Он не дышит. Всё в нём кричит, цепенеет, рвётся наружу. Он узнал эти глаза. Он терял их.

— Ты... — мой голос трескается, как лёд под тяжестью невысказанного.

Я не шевелюсь. Только пальцы сжимают сливу так, что сок проступает сквозь кожуру, капает на землю — красный, как тогда.

— ...помнишь?

Мой шёпот обжёг. В нём — тысяча оттенков: боль, ярость, надежда, страх. Изнанка той клятвы, что мы дали друг другу до крови, до предательства, до смерти.

И вдруг ветер вздымает лепестки с ближайшего дерева, и они кружатся в безумном танце, осыпая нас. Лепестки сливы падали, словно память о дереве, под которым мы умирали в прошлой жизни.

Он резко разворачивается и уходит.

Словно нож в живот — так я ощущаю этот рывок, этот уход.

Лепестки замирают в воздухе, будто время остановилось.

Я не зову его. Не бегу за ним. Только сок сливы стекает по моим пальцам, липкий и тёплый, как кровь из старой раны.

А он шагает быстро, почти бежит, но его плечи напряжены, будто он ждёт, что я позову его. Что скажу то самое слово, которое вернёт всё.

Но я молчу.

Ветер стихает. Лепестки падают на землю, как пепел.

Где-то в старом саду два ствола древних слив отдаляются друг от друга.

Я больше не чувствую его.

Раньше,

даже когда мир вокруг рассыпался в прах — отец с пустыми бутылками вместо глаз, мать с кашлем, разрывающим грудь, — у меня было это. Тёплое, как дыхание на шее во сне, его присутствие.

Теперь наступила тишина.

Первые дни. Я просыпалась по среди ночи, хватаясь за грудь — там, где раньше тянулась невидимая нить.

Пустота. Как будто вырвали лёгкое, а я забыла, как дышать без него. Проверяю — вдруг ошиблась? Вдруг он просто спит глубже? Но нет. Темно.

Теперь я ненавижу сливы.

Беру в руки — и швыряю обратно в ящик. Торговец ругается, а я смеюсь — потому что иначе закричу.

— Он выбрал забыть. Значит, я была… ничем?

На работе мою посуду, скребу ножом по засохшей каше — злее, чем нужно. Тарелка разбивается в раковине. Хозяйка орёт, а я смотрю на окровавленный палец и думаю, что раньше он бы это почувствовал.

Теперь мне снится только одно, темнота.

Я бегу по сливовому саду, но деревья гнилые, а под ногами — не лепестки, а пепел. Кричу его имя Ли Чэнь — голос пропадает, как в вакуме. Проснулась с одной мыслью: «Значит, я ему больше не нужна.»

Однажды разбиваю кувшин с вином об стену. Осколки — как те обломки веера из сна. Хозяйка грозит выгнать, но мне всё равно. Пусть. Всё равно теперь некому ждать меня по ту сторону сна.

Перед рассветом я забираюсь на крышу таверны. Смотрю на горизонт — вдруг ветер принесёт хоть намёк на него? Но небо молчит. Закрываю глаза — и впервые за годы молюсь, чтобы больше не просыпаться.

Потому что мир без него — как таверна после закрытия: грязные полы, запах прокисшего вина и никого, кто бы заметил, что я исчезла.

В последние дни в доме стоял запах болезни — затхлый, сладковатый, как перезрелые фрукты. Тряпки, которые я мочу в тазу с уксусом, чтобы сбить жар. Вода быстро становится мутной, как мои слезы. Скрип кровати, когда мама задыхается по ночам. Я сижу рядом, сжимаю её горячие пальцы, и думаю: «Если бы он всё ещё чувствовал меня… Может, мне было бы легче?».

На работе руки в воде по локоть, кожа сморщенная, трескается от холода. Ноги ноют после двенадцати часов на кухне. Запахи: кислое вино, жирный дым от жаровни, прокисшие тряпки. Хозяйка считает каждую монету, придирается.

— Ты что, слепая? Эта тарелка ещё грязная!

Но я молчу, потому что знаю — если скажу хоть слово, меня вышвырнут на улицу.

Прихожу домой, дома только мама. Отец приходит поздно, шатаясь, с пустыми глазами. Рычит, когда не находит еды.

— Где деньги, стерва? Ты всё проела?

Я прячу несколько монет в дыру под половицей, но однажды он находит. Бьёт меня по лицу так, что звенит в ушах.

Я пыталась сдержать слезы, но они высохли вместе с надеждой.

Позже, утром, подойдя к постели матери, обнаружила её холодное лицо. Мать ушла навсегда.