Две силы

Солоневич Иван Лукьянович

– …Кроме того, товарищ Медведев, если бы операция проводилась в другом порядке – то, вот, сейчас, несли бы ответственность и вы…

– Если бы юперация проводилась в другом порядке, то я, вероятно, не взял бы секретного пакета на выпивку с каким-то Гололобовым, с Ивановым, с Гололобовой, да еще с каким-то бродягой.

– Можно предположить, что у Кривоносова были для этого достаточные основания.

– Но можно и не предполагать. У меня, во всяком случае, нет никаких данных ни для каких предположений.

– Но, у меня они есть. Вот что, товарищ Медведев. Я не все имею право сообщить вам, но кое-что – имею. Дело заключается в том, что этот тип Светлов – один из самых умных людей бывшей России.

– Почему бывшей?

– Ну, в нынешней

есть и поумнее. Этот Светлов есть самая большая опасность для советской власти – большая, чем, например, м-р Черчилль. Вы понимаете?

Медведев не понимал. Опасность? Для власти, которая опирается на двадцать семь таких отделов, как его медведевский, на четыреста семьдесят три подотдела, на полтора миллиона “железных людей”, включенных в железные ряды тайной полиции, на пять миллионов менее железных людей, включенных в ряды коммунистической партии, на танки, самолеты, газы. И на тот, плохо объяснимый даже для него, Медведева, факт, что вот, например, сегодняшний разговор его и Бермана – сегодня же вечером будет точно, стенографически известен кому надо в Москве! Опасность для советской власти? – Чушь. Такой организации мир еще не видал. И сам же он, Берман, ее строил – кому, как не ему знать всесокрушающую мощь этой машины?…Но что-то в этом Светлове должно, конечно, быть: зря, совсем зря, Берман таких фраз не кидал бы.

– Во всяком случае – Светлов исчез, – продолжал Берман. – Как именно это случилось – вопрос сейчас второстепенный. Следов нет никаких, но есть направление, к которому Светлов придет – это нарынский изолятор – ваш Иванов догадался правильно – хоть секретного пакета у него не было. Почти одновременно с ним исчезли и Жучкин и Гололобов. Это может быть случайным совпадением – случайные совпадения бывают всегда, и потому они не совсем уж случайны. Единственный след, который у нас есть – это след Жучкина.

– Ну, этот адрес довольно расплывчатый.

– Не скажите. Мы знаем: имя, фамилию, внешность, приблизительное место – Урянхайский край и приблизительное описание местности – озеро, вероятно, сравнительно большое, и река. Этот адрес мы имеем возможность уточнить. Вы, товарищ Медведев, завтра же отправьте по всей пограничной полосе, скажем, двести – триста патрулей, которые должны нам переловить и доставить сюда, скажем, пятьсот – семьсот всякого рода бродяг, охотников, промышленников, старателей, контрабандистов и прочей такой публики. Мы их здесь возьмём в оборот, пару десятков, может быть, расстреляем, остальные кое-что скажут.

Медведев слегка повеселел. Вот это было по его линии. Он любил действовать массой, силой, кулаком. В заговорах и умозаключениях он чувствовал себя не в своей тарелке: “точно баба за клубком ниток”, так формулировал он более тонкие методы сыскной работы.

Слушаюсь, товарищ Берман, будет исполнено.

Берман ещё раз посмотрел в угол, между стенкой и потолком, и спросил тоном, в котором проскользнуло нечто, не вполне официальное:

– Ну, а как Кривоносов? Плох?

– Так точно. Кажется, воспаление брюшины.

– В бреду был?

– Точно так.

– Стенограмма у вас?

– Никак нет, отправлена в Москву, я предполагал, по вашему требованию.

– Н-да, но я думал, что вы копию оставили.

– Никак нет. Там вздор какой-то.

– Ну, не скажите.

Стенограмма бреда товарища Кривоносова не казалась сплошным вздором и самому Медведеву. Кроме того, копию её он всё-таки имел, мало-ли на что может пригодиться? В бредовом вздоре Кривоносова мелькали какие-то имена, которые знающему человеку могли сказать многое, Медведеву они не говорили ничего. Пока.

– Я здесь задержусь несколько дней. Прикажите очистить для меня комнату № 17. Я пройду сейчас туда. И вызовите главного врача…

ПРИГЛАШЕНИЕ

Берман прошёл в комнату №17, уселся за огромный письменный стол, достал из своего портфеля маленький футляр,

из футляра – такой же маленький и такой же никелированный шприц, отпилил головку у ампулы, набрал в шприц два кубика бесцветной жидкости, засучил рукав, вонзил иглу в свою смуглую пергаментную кожу и откинулся на спинку кресла со вздохом облегчения. Все эти годы, много лет, он работает на предельных скоростях, на предельном напряжении воли и ума. Вот и случаются ошибки, вот, доверялся этому Кривоносову. А каждая ошибка может стоить головы… Годы, правда, выработали почти безошибочную и уже почти инстинктивную реакцию, быстроту и точность дикого зверя. Но сейчас, почти на финише… Берман мало заботился о наследниках и потомках, о “суде истории” и о всяких таких вещах в том же роде. В сущности он мало заботился и о своей жизни – жизнь без власти была бы бесцельной и пустой. А путь к власти требовал чудовищного расхода жизненных сил.

Берман закурил папиросу. И, как это он делал в особо запутанных случаях, попытался представить себе графически, но в трёх измерениях, соотношение основных, самых основных, бесспорных, самых бесспорных фактов. Бесспорными и основными фактами были приезд Светлова на станцию Лысково, его исчезновение, исчезновение товарища Жучкина, истребление взвода, приезд Кривоносова, инцидент с бродягой и исчезновение портфеля. Оставались неясными, что именно заставило Светлова высадиться именно в Лыскове, и что побудило Кривоносова приехать туда. Этот майор Иванов во многом прав: во-первых, только изолятор давал ответ на вопрос о Лыскове, и, во-вторых, Кривоносову в Лысково ездить было незачем, для погони за Светловым и его вероятными сообщниками нужна была авиация, а вовсе не личный приезд. Слегка осложняющим моментом было то обстоятельство, что Кривоносов взял с собою Иванова. Правда, в данном учреждении ответственный работник имел своего переменного двойника для соглядатайства и контроля, но от Иванова Кривоносов всё-таки мог бы и отделаться. Однако, может быть, Иванов ему был нужен, как ширма, которую он проектировал как-то обойти: делая всё на виду у Иванова, кое-что сделать и не на виду. Вероятно, прав Иванов и по части Вероники Светловой. Если это так, не исключена возможность, что Кривоносов вовсе не собирался ловить Светлова, а только хотел установить с ним контакт. И в качестве некоей гарантии передать Светлову компрометирующие его, Бермана, документы.

Всё это находилось в пределах логической возможности. Но в эти пределы бродяга укладывался плохо. Он мог бы быть посланцем Светлова, но тогда он в Кривоносова стрелять не стал бы. По многолетнему своему опыту Берман знал, как часто в самые безукоризненно разработанные планы вторгается какая-то нелепая случайность, путает эти планы, но ещё больше путает человека, пытающегося распутать узел этих планов. С точки зрения этого человека, случайность входит в план, и тогда план оказывается необъяснимым логически. Бродяга мог быть случайностью. Выстрел тоже мог ею быть. Могли быть сообщники, прикрывавшие отступление бродяги и, так сказать, превысившие свои полномочия. Да и бродяга, запасшись от Кривоносова и прочих всякой добычей, мог предпочесть не иметь больше никаких дел ни с Кривоносовым, ни со Светловым. И, наконец, как самое маловероятное, но всё-таки не исключаемое, могла быть случайность в её химически чистом виде – несчастный случай при обращении с оружием.

На столе раздался тоненький звонок. Берман нажал кнопку. Главный врач отдела, кругленький, жовиальный человек с маслянистыми и наглыми глазками неслышно вкатился в кабинет. Глазки выразили восторг при виде товарища Бермана, но на товарища Бермана этот восторг не произвел никакого впечатления. Юркий нос врача уловил почти неуловимый запах чего-то, вроде морфия, и диагностирующий взгляд на глаза и щеки товарища Бермана подтвердил обонятельное впечатление…

– Я к вашим услугам, товарищ Берман, но только, как врач, должен вас пожурить: нехороший у вас вид, товарищ Берман, совсем нехороший, перерабатываетесь. Я всегда говорю: отдых, отдых и отдых…