Две силы
Шрифт:
– Жаль полена, папаша, – сказал Федя, – на топливо пригодится.
Светлов стоял и от пожатия Еремеиной лапы тряс свою правую руку.
– Скажите, Еремей Павлович, вы подков ломать не пробовали?
– А это зачем? Подкова деньги стоит, да и достать её где по нашим местам?
– Силу пробовать, Еремей Павлович.
– Силу я, землячок, и без подков знаю. Сила – это что? Силу и медведь имеет, у мужика вся изюминка в голове. – Еремей постучал пальцем себя по лбу. Вот Федька мой, – Федька обернулся, услыша своё имя, – медведю рёбра намять может, а как лошадей стреножить…
Светлов подумал, что булочки, ямочки, мячики и всё такое, которыми снабдили родители Дуню, в мужском поколении перешли в кости и жилы. Еремей повернул голову
– Видали, Валерий Михайлович, народец-то какой по заимкам произрастает?
Жучкин был, видимо, очень доволен всем. Сам он был сложения атлетического, но по сравнению с обоими Дубиными, казался щенком. Светлов же сам себе казался окончательной дохлой кошкой. Еремей шмыгал на своих косолапых задних конечностях по полянке, даже и ступал по-медвежьи – носками внутрь; Федя, молча и улыбаясь, рассёдлывал лошадей.
– Фуру к чертям нужно, колёса – в воду, доски – в костёр…
– А фуре-то зачем пропадать? – запротестовал Жучкин.
– Народу в тайге много. Народу в тайге скучно. Напорется какой старатель и пойдёт от заимки к заимке языком трепать. Фуру здесь не каждый день найдёшь. А, как я полагаю, господину Светлову лучше без следов обойтись, да и тебе тоже.
– Это правильно, – сказал Светлов, – следы лучше замести.
Еремей принялся приводить в исполнение свой приговор: стащил колёса с оси, одну часть спустил в омут ручья, другую порубил на топливо, всё это было сделано быстро и сравнительно бесшумно. Потом разложили костёр, из седельных сумок было извлечено огромное количество всякого копчёного мяса, этак, на три-четыре медвежьих аппетита. На костёр был поставлен котёл с мясом и крупой, всякими таежными кореньями, и через полчаса в котле стала булькать похлёбка. Тем временем была осмотрена поклажа, и Еремей прикинул в уме, как распределить её по вьюкам. Потом всё сообщество, вооружённое ложками и ножами, уселось вокруг котла. Жучкин о чём-то вспомнил, нырнул к поклаже и вернулся, неся в каждой руке по две бутылки водки.
– Это – а ни-ни, – сказал Еремей, подняв кверху указательный палец, – ни в коем разе, здесь тебе тайга, а не кабак.
– Ты что ж это, папаша, – изумился Жучкин, – ты в магометову веру, что ли, перешёл?
– Ни в магометову, ни в советскую. Дома пей, сколько душа принять может, а в тайге – а ни-ни. Мало ли что может быть? Люди всякие шатаются, зверь ходит, да и те пограничники напороться могут, а, вот лежит наш товарищ Жучкин, скажем, хоть в полпьяна… В тайге, брат, ухо нужно востро, зазеваешься – пропал. А пьяному зазеваться – раз плюнуть.
Тон у Еремея не допускал никаких возражений. Жучкин потоптался с бутылками в руках и за спиной Еремея изобразил Светлову сочувственно-сожалительную рожу: влипли мы, дескать, в сухой режим. Но Светлов был занят едой и своими мыслями…
Утром встали ещё до свету. В тайге было сыро и холодно, начинались осенние утренние туманы. Кусты стояли покрытые мелким бисером росы, от ручья несло холодом и осенью. Еремей больше не шумел и не суетился. Была поделена поклажа, были навьючены кони, Еремей совал свою лапу под каждую подпругу и проверял каждый недоуздок: “По нашим горам ездить – это нужно уметь. А то и клажа пропадёт, и кони пропадут, и сам пропадёшь. Здесь нянек нету”.
Роль нянек играл сам Еремей. Перед отъездом он обревизовал весь бивуак и побросал в ручей всё, что ему казалось “следом”.
– Ну, с Богом!
Караван тронулся. Впереди шли Еремей со Светловым, сзади – Жучкин с Федей. Кони послушно следовали за Еремеем. Тот шёл уверенно, по вчерашним следам и по тому таежному нюху, который вырабатывается десятками лет лесной жизни. Жучкин был прав, на подводе дальше было совсем невозможно проехать: путь шел всё больше и больше в гору, и тайга то обрывалась в ущелья и расщелины, то карабкалась на обрывы; с каждом днём становилось всё трудней и трудней. Несколько часов караван шёл вдоль гигантской каменной
По расщелине с грехом пополам можно было проползти шагов сорок вверх. Потом дно расщелины перегораживала огромная каменная глыба, а за глыбой, огибая её полукольцом, карабкалось вверх нечто вроде рытвины, которую при большом усилии воображения можно было принять за тропу.
Эта рытвина подымалась вверх, под углом градусов в 50, на протяжении нескольких сот метров. Корни деревьев играли роль ступеней для подъема вверх. Камни, лежавшие там же, играли роль шарикоподшипников для скатывания вниз. По этой рытвине нужно было протащить на собственных спинах поклажу и потом на недоуздках тащить коней.
– А сюда мы другой дорогой ехали, – сказал Жучкин.
– Есть и другая дорога, – неопределенно ответил Еремей. Жучкин и, тем более, Светлов не проявили особых достижений. Светлов навалил на себя трехпудовый мешок и стал карабкаться вверх. Он считал себя, вообще говоря, достаточно тренированным человеком, но на первой же сотне метров почувствовал, что из него вышел весь пар. Сжав зубы, помогая ногам свободной рукой, он всё-таки полз и полз выше. Кровь стучала в висках, легкие готовы были лопнуть от напряжения, ноги отказывались разгибаться. Но, всё-таки, первый тур этого грузового рейса был сделан – рытвина выходила на самый верх стены, и дальше шёл довольно пологий подъём вверх, поросший мелкой тайгой, тут снова можно было идти вьючным коням. Но трёхпудовый мешок составлял только одну двадцатую часть всего груза. Светлов стал сползать вниз, надеясь, что второй тур, по привычке, пройдёт уже легче. Навстречу ему ползло что-то неопределенной формы: это был Еремей. На его спине, связанные верёвочной петлей, высились два мешка, пудов, этак, на восемь – десять. Цепляясь тремя медвежьими лапами за всякую неровность рытвины и четвёртой держа верёвку, Еремей двигался с замечательным проворством. Скинув наверху свою ношу, он также проворно скатился обратно, захватил два новых мешка, и снова пополз наверх. Федя отставал от него очень мало. Жучкин, как истинный кавалерист, вообще мало привык к пешему способу передвижения. Но, в общем, груз был перенесён. Настала очередь коней.
Переднего коня Еремей сам потащил за недоуздок. Остальные три участника экспедиции были вооружены колами, и поставлены в промежутках между конями: если один из коней оступится и начнёт скатываться, нужно упереть кол концом в землю, и создать таким образом, точку опоры для лошади. Но кряжистые сибирские кони цеплялись своими крепкими мохнатыми ногами, как кошки, подымались медленно и осторожно, нащупывая копытами каждый камешек и каждый корень. Колья остались без употребления. Но когда последний конь стоял рядом с последним мешком груза, Светлов почувствовал, что, конечно, больше он не может. В груди было сухо и холодно, ноги подкашивались, руки дрожали. Еремей показал вдаль в гряду синеющих хребтов:
– Вот он, перевал!
Светлов поднес к глазам бинокль, но руки так дрожали, что зубчатая линия гор на горизонте прыгала во все стороны, и ничего нельзя было рассмотреть.
– Тебе, паря, стакан водки можно, – сказал Еремей, – смотри, ты зёленый совсем стал, точно утопленница. – Еремей засунул руку в свой мешок и достал оттуда флягу. – На, хлебни малость.
Светлов хлебнул глоток какой-то очень крепкой и очень ароматной самодельной водки.
– Что это – самогон?
– Самогон, не самогон, а сами гоним, баба моя – большая искусница по всяким таким делам. Ну, нужно дальше двигать.