Две розы
Шрифт:
– Чего?
– Головного мозга, печени, сердца… продолжать?
– Не стоит. И что дальше?
– Дальше? Через две недели операция. Вторая через месяц, третья ещё через полгода, четвёртая и пятая периодичностью год после третьей. Если вы всё ещё будете живы, то будет шеста операция, но спустя ещё два года. На протяжении всего этого
– У вас слишком серьёзное выражение лица… для палача.
– Палача? – Мужчина закрыл журнал, встал и направился к выходу. Открыл дверь и остановился. – Будь я палачом, то убил бы вас прямо сейчас. Это более милосердно. Но я врач, поэтому вы будете жить. Это гуманно.
П огас свет. Закрылась дверь. Череп всё также разрывает писк. В голову просачивается запах спирта.
С ледующие три дня как в тумане: сон и еда сменяют бесконечные анализы и процедуры. Спать хочется постоянно, но уснуть никак не могу. Молитвы и чтение Библии сглаживают суровые будни и привносят хоть какое-то успокоение. Время от времени наведывается тот врач, задаёт всё те же вопросы, чиркает что-то в своём журнале и уходит. Сказал, что ко мне рвётся какая-то девушка: «сказала, что не уйдёт пока не увидит меня». Попросил ей передать, чтобы поехала домой и отдохнула, но она не послушала. Когда разрешат посещения и почему их запрещают не ясно.
П рошли ещё два бесконечных дня. Стояла глубокая ночь. За чуть открытым окном ветер колыхал ветви берёз, сквозь самую гущу темноты слабо пробивались огни не спящего города, откуда-то эхом доносился Цой. Проснулся я от уже давно забытого, но приятного чувства тепла, разливающегося по всему телу. Я открыл глаза. Надоевший за неделю писк заглушался нежным и до боли знакомым голосом. Это она… Вера. Вера стояла на коленях рядом с кроватью и молилась. Видимо как-то проскочила мимо санитаров. Минут шесть я просто лежал, смотрел и слушал. Вдруг нос зачесался.
– Чих. – Я не сдержался.
– Ты проснулся?! – Немного повышенным голосом сказал Вера, слегка отпрыгнув от кровати от испуга. – Я тебя разбудила? Прости.
– Нет, нет, не извиняйся… как ты прошла?
– Дождалась, пока дежурная уснет, и потихоньку пробралась в палату… Врачи ничего не говорят. Что с тобой случилось?
– Рак… мозга, печени, сердца и ряда других органов…
П овисла
– Какие прогнозы?
– Три года… Если к этому моменту всё ещё буду жить, то обещают полное выздоровление.
– Если?! У Господа нет слова «если»!
– Я знаю и верю в это, но…
– Никаких «но»!!! – Она закричала, подняла голову и наши взгляды встретились. Маленькая капелька бежала по её щеке и скрылась в уголке губ. Смутившись, она снова опустила голову. – Прости.
– Не извиняйся.
В ера положила голову мне на грудь. Слёзы тихонько капали на одеяло. Я положил руку ей на голову.
– Ты обязательно выздоровеешь!
Т ак мы и уснули.
У тро накрыло наш город, запели птицы, берёзы плакали от ночного дождя, солнце играло переливами в лужах, каплях и слегка подсохших слезах Веры. Вместе с утром нас застал врасплох и белый халат. Спровадив смущённую Веру, он тяжело вздохнул, задал в очередной раз свои клишированные вопросы, опять что-то записал в своём журнале, встал и снова тяжело вздохнув, сказал, что с завтрашнего дня разрешит посещения. Ушел, закрыв за собой дверь.
С егодня никто в моей палате не появился, на процедуры и заборы анализов меня не забирали – спокойный к моему удивлению день. Следующее утро началось с подозрительного шуршанья за моей дверью. С каждой прошедшей минутой шум усиливался… через какое-то время затих… дверь скрипнула… в палату вошёл врач.
– Доброго утра. Как…
– Доброго. Отлично я себя чувствую. Ничего у меня не болит.
– Это хорошо. – Халат что-то записал в журнале и направился к выходу. – К вам посетители.
О ткрывшаяся дверь впустила ко мне родных, друзей, братьев и сестёр из церкви. Так шумно у меня никогда не было! Вопросы сыпались горой и плавно перетекли в молитву, затем в смех и болтовню. Только ближе к вечеру вся эта шумная компания полностью разошлась. Вера ушла одна из последних.
Конец ознакомительного фрагмента.