Две недели в другом городе
Шрифт:
Делани слушал молча, он неподвижно лежал на кровати; резкая граница тени и света, падавшего от лампы, проходила по стене и потолку над его головой.
— Я запутался в своих чувствах к нему, — признался Джек. — Не могу выразить их словами. Он занимает мои мысли. Мне приятно его общество. Я возлагаю на него надежды, как хотел бы возлагать надежды на собственного сына. Я испытываю по отношению к Брезачу чувство вины, потому что невольно оказался орудием, с помощью которого ему причинили боль. Я тревожусь за него, потому что в нем есть некая незащищенность, наконец, мне кажется, что я несу за него ответственность, хотя это и вовсе
Джек замолчал. Делани неподвижно лежал на спине, сплетя пальцы на груди. Затем заговорил, голос его звучал грустно и мечтательно:
— Господи, ну и две недели. Неудивительно, что ты показался мне ожившим. Ты не представляешь, как я завидую тебе… Как ты думаешь, парень когда-нибудь не бросится на меня с ножом?
— Нет, — ответил Джек. — Полагаю, он уже повзрослел.
— Скажи мне, Джек, — тихо произнес Делани, не отрывая головы от подушки, — если бы я был совсем здоров, если бы со мной не случилось это, — похлопал себя по груди он, — какой совет ты дал бы парню?
— Что ты имеешь в виду? — спросил Джек, прекрасно понявший, куда клонит Делани.
— Ты бы порекомендовал ему отдать сценарий в мои руки? Или же посоветовал Брезачу снимать по нему фильм самостоятельно? Конечно, это чисто теоретический вопрос. — Последнюю фразу Делани произнес насмешливым тоном.
— Нет, — возразил Джек. — Это не теоретический вопрос. Он действительно спросил меня об этом сегодня вечером, перед тем как я отправился сюда.
— И что ты ему сказал, Джек? — все с той же легкой грустью в голосе спросил Делани. — Ты долго обдумывал свой ответ?
— Да. Я думал о тебе…
— Несчастный, старый, дряхлый друг, лежащий в больнице, теребящий простыню слабыми, немощными пальцами…
— Нет, — сухо произнес Джек. — Я вспомнил вечер нашего знакомства, когда ты изливал свой праведный гнев в Филадельфии, в артистической уборной.
— И ты посоветовал малышу не отдавать мне сценарий? — упавшим голосом произнес Делани.
— Да, — сказал Джек.
Делани снова машинально похлопал себя по груди.
— Что ж, я спросил тебя, и ты мне ответил. — Он усмехнулся. — Честность в дружбе превыше всего, верно, Джек?
— Как бы ты поступил на моем месте?
Прежде чем ответить, Делани задумался.
— Так же. — Морис грустно улыбнулся. — Если бы я снова стал молодым и оказался в Филадельфии. А сейчас, сегодня? — Он покачал головой. — Не знаю. Я проделал большой путь. Кто знает, какую ложь я бы произнес? Я не обманывал тебя, Джек, когда сказал, что ты мне нужен.
Он приподнялся, и отсвет лампы упал на его лицо. Необычная добрая улыбка появилась на губах Делани — такая улыбка бывает на лицах стариков, наблюдающих за игрой детей.
— Спасибо за то, что пришел ко мне, Джек. Теперь, пожалуйста, иди и поужинай. Тебе понадобятся силы.
Джек встал. Он не заметил, как пролетело время, было уже поздно. Джек хотел сказать Делани о чувстве близости, которое он испытывал к нему, о том, что сегодняшний их разговор помог перекинуть мост между прошлым и настоящим. Но он и прежде не обо всем мог говорить с Делани.
— Джек, — произнес Делани, когда Эндрюс взялся за дверную ручку, — ты сказал, что возлагаешь на малыша надежды.
— Да.
— А как насчет старика, Джек? — тихо спросил Делани. — Насчет меня. На меня ты возлагаешь надежды?
— Да, — ответил Джек. — Очень большие.
Делани кивнул. Лицо его было серьезным.
— Спокойной
Когда Джек выходил из палаты, Делани сидел в кровати улыбаясь. Он не был похож на больного.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Когда Джек ехал в отель, его переполняла радость. Ему хотелось устроить себе праздник. Теперь, когда решение было принято, страхи и сомнения последних нескольких дней казались далекими и беспочвенными. Джек испытал облегчение, обнаружив, что недооценивал честность и порядочность Делани; Джек был благодарен другу за то, что тот проявил свои лучшие душевные качества. К этим чувствам примешивалось чувство удовлетворения. Его позвали на помощь, и он выручил друга. Хотя ситуация оказалась более сложной и опасной, чем можно было ожидать, Джек полагал, что Делани спасен. И это было отчасти заслугой Джека, который крайне редко оставался довольным собой; нетривиальность проблем служила дополнительным вознаграждением.
Джек был бодр и зверски голоден. Он предвкушал удовольствие от ужина и трех мартини, которые ему предстояло выпить за Делани. Боль, вызванная смертью Деспьера, не притупилась, но она отошла в глубь души благодаря приливу оптимизма и возбуждению, связанных с предстоящим началом новой жизни. Риск, которому Джек подвергал себя, теряя должность в солидной организации и право на пенсию, опасность того, что все три картины не удадутся и на пороге пятидесятилетия он останется без работы, — все это усиливало ощущение вернувшейся молодости. Готовность с легкостью идти на риск, презрение к опасности были составляющими молодости. Возможно, лучшими ее составляющими.
Риму было совсем не трудно казаться лучшим в мире городом для проживания, и сейчас Джек не сомневался в том, что это правда. Он решил как можно скорее привезти сюда Элен, чтобы она начала подыскивать жилище для семьи. Дом в Кампанье, недалеко от Рима, с садом. Оливковые деревья, виноградник (заманчивая библейская мечта северян), голоса детей, говорящих по-итальянски с садовниками и прислугой, близость пляжей, немаловажная в жаркую пору. Было бы неплохо снова разбогатеть после долгих относительно бедных лет, не думать о том, могут или нет они позволить себе новый автомобиль, новую одежду, отдых… Свободный характер новой работы, возможность быть хозяином самому себе, говорить с кем угодно на равных — все это казалось радужной перспективой после многолетнего пресса бюрократической пирамиды, после длительной боязни произнести какое-то слово, способное повысить военный потенциал русских или вызвать гнев начальства. Человек, работающий в аппарате НАТО, зачастую окружен скучными, заурядными людьми, которых среди политиков, чиновников и генералов гораздо больше, чем в кинематографической среде, где человек в большей степени принадлежит себе.
Джек сидел на переднем сиденье возле Гвидо, любуясь Римом, его еще оживленными улицами, и даже льющийся из автомобильного динамика голос певицы, исполнявшей «Volare, cantare», не мог ухудшить ему настроение. Он даже не попросил Гвидо выключить приемник.
Когда «фиат» подъехал к отелю, Джек сказал Гвидо, что примет душ, переоденется и через четверть часа спустится. Он зашагал по вестибюлю, напевая себе под нос; ждавшие Джека душ и переодевание казались ему частью ритуала обновления и очищения перед новым жизненным этапом.