Две недели в другом городе
Шрифт:
Первым появился доктор — самоуверенный, с иголочки одетый человек, который довольно долго пробыл за закрытой дверью, а выйдя из палаты, ничего не сказал. Потом пришел молодой бледный священник с манерами профессора; в его задачу входило подготовить Делани к отходу в иной мир, не усугубив при этом физическое состояние пациента. Священник покинул палату с каменным лицом; Джек решил, что Делани не успел покаяться во всех грехах. Если бы исповедь Мориса была более полной, подумал Джек, священник вышел бы из комнаты с гораздо более мрачной физиономией.
Вслед за служителем церкви
— Вам понравилось? — спросил пресс-секретарь Джека, когда тот дочитал до конца.
— Когда я буду умирать, напомните мне заказать вам некролог.
Американец добродушно рассмеялся.
— Меня нанимают не для того, чтобы я «раздевал» клиента, — заметил он.
Фамилия этого человека была Фогель. Нагрудный карман его спортивной куртки оттопыривался от сигар; иногда он подносил сигару к своим губам. Затем, вспомнив о том, что находится в двух шагах от смерти и прессы, газетчик с досадой убирал сигару в карман.
Фогель побеседовал с Брезачем, тоже стоявшим у окна; парень глядел на сад и непрерывно курил. Затем Фогель вернулся к Джеку и прошептал:
— Уведите отсюда этого мальчишку.
— Зачем? — спросил Джек.
— Я не хочу, чтобы до него добрались репортеры, — пояснил Фогель. — У него предвзятое отношение к нашему герою. — Фогель кивнул в сторону закрытой двери. — Я уверен, он не станет молчать.
Джек признал, что опасения Фогеля имели под собой почву. События этого утра в интерпретации Брезача могли свести на нет эффект от восторженного некролога. Джек подошел к Брезачу и сказал парню, что ему нет смысла здесь оставаться. Брезач кивнул. Он казался подавленным, потрясенным, по-юношески неспособным принять внезапную беду, которая может постичь стареющую плоть.
— Просто не верится, — сказал Брезач. — В нем было столько энергии, когда он сидел на коне. Казалось, он будет жить вечно. Скажите ему, что я не отказываюсь от тех моих слов, но сожалею, что произнес их.
— Черт возьми, Брезач, сегодня воскресенье. Дай отдых своей цельности. Поезжай домой.
Он говорил резким, раздраженным тоном. Теперь, когда Делани был беззащитен, Джек испытывал потребность уберечь его от любых нападок.
— Я надеюсь, он поправится, — произнес Брезач. — Хоть это вы можете ему передать?
— Хорошо,
Брезач бросил последний взгляд на белую дверь и медленно зашагал к лифту; в это время в коридоре появился первый репортер, сопровождаемый фотографом.
Джек направился к телефону, стоящему в комнате медсестры; он сделал вид, будто не имеет к Делани никакого отношения. Ему не хотелось общаться с журналистами.
Он позвонил в «Гранд-отель» и попросил позвать Клару Делани. Долгое время трубка молчала; Джек уже собирался опустить ее, но тут он услышал тихий, неуверенный голос Клары.
— Клара, — произнес Джек, — я нахожусь в больнице Сальваторе Мунди…
— Я знаю, — равнодушно ответила Клара. — Мне уже звонили. Я все знаю.
— Когда ты приедешь? Хочешь, я заеду за тобой?
— Не утруждай себя, Джек. Я к нему не поеду. — Клара положила трубку.
До одиннадцати часов к Делани пускали только врача, священника и медсестер. Фогель устроил на первом этаже нечто вроде пресс-бюро, но большая часть газетчиков покинула больницу после того, как были сфотографированы доктор, Джек (вопреки их протестам), Тачино, Тассети и Холт, которые днем прибыли в лечебницу и находились неподалеку от палаты Делани.
Джек не знал, что удерживало их в этом полутемном коридоре; он вряд ли смог бы внятно объяснить, что заставляет его самого оставаться здесь. Будучи не в состоянии ясно сформулировать мотивы своего поведения, он смутно ощущал, что его преданность помогает Делани бороться со смертью. Джек чувствовал, что, пока он здесь, Морис не умрет. Он не сомневался в том, что при первой же возможности Делани позовет его, даст какие-то указания. Джек знал, что скоро он понадобится Морису для связи с внешним миром. Пока эта связь не была установлена, Джек не мог уехать отсюда.
Остальные люди, наверно, понимали, что своим присутствием они никак не помогают Делани, но никто не заговаривал об этом вслух. Они по очереди сидели на двух деревянных стульях, поставленных санитаркой в конце коридора возле окна.
Доктор сообщил, что состояние Делани не более тяжелое, чем можно ожидать при подобных обстоятельствах, но принимать посетителей ему нельзя. Врач сказал об этом по-итальянски для Тачино и Тассети, а потом повторил фразу на безукоризненном английском для Джека и Холта. Доктор имел привычку говорить шепотом, отчего произносимые им слова наполнялись зловещим тайным смыслом, а его собеседникам приходилось напрягать слух. К одиннадцати часам вечера врач начал действовать Джеку на нервы.
Тачино и Тассети беспокойно мерили шагами коридор, каблуки их туфель стучали по каменному полу; они весь вечер что-то тихо, взволнованно обсуждали. Иногда тон их беседы повышался; Джеку казалось, что они продолжают давний нескончаемый спор, который периодически стихал после каждых пятидесяти очередных реплик, а потом разгорался вновь.
Холт спокойно стоял у окна; на губах его застыла еле заметная улыбка. Ковбойская шляпа, аккуратно повешенная на вентиль отопления, выглядела как кусочек Оклахомы, невесть как занесенный в римскую больницу.