Две дороги
Шрифт:
— Но борьбу с ними ты поручаешь мне.
В это время в зале что-то произошло. Все вскочили со своих мест и под дикие крики «Хох! Хох! Хох!» устремились в центр зала. Там они встали в плотный круг, положили руки друг другу на плечи и дружно, громко, отрывисто стали кричать:
— Хайль Гитлер! Зиг хайль! Зиг хайль!
Раздались аплодисменты и восторженные крики. Оркестр заиграл «Хорст Вессель», и в зале громко, дружно подхватили песню.
Заимов наблюдал, как на все это смотрел Друг, — его бледное холеное лицо, прищуренные глаза, сжатые губы выражали злость. Он резко повернулся к Заимову.
— Что
— Давай расплатимся, — ответил Заимов.
Они долго молча шли по ярко освещенной Унтер-ден-Линден. Ветер играл пушистыми кронами лип, но шороха листьев не было слышно. По улице с ревом мчались военные машины.
Нужно было прощаться. Заимов сказал об этом и протянул руку Другу.
— И все же на меня ты можешь рассчитывать, — услышал он вдруг.
— Спасибо... Ты вернул мне надежду... — Заимов крепко сжал его руку.
В течение года от Друга приходила информация, иногда очень ценная. Но, когда Гитлер напал на Советский Союз, связь оборвалась. Заимов решил, что Друг схвачен гестапо.
Заимов бывал потом в Германии еще — это было неизвестно следствию. В первую же поездку он попытался выяснить судьбу Друга. И узнал, что с ним ничего не случилось. Но, когда они встретились, он увидел совершенно другого человека — сломленного, парализованного страхом, жалкого.
— Оставь меня в покое, — умолял его Друг. — Это же смешно — мы с тобой хотим голыми руками остановить то, что уже стало самой историей, что уже перевернуло судьбу целых государств.
— И все-таки это будет остановлено, — сказал Заимов и, не попрощавшись, ушел.
Тогда, после поездки в 1939 году, Заимов передал в Центр обстоятельную записку о положении в Германии. Это был образец анализа внутренних сил нации, подвергшейся психологической диверсии. Он писал: «Психологический и мыслительный сдвиг в аморальную сторону коснулся и вполне честных и умных людей и даже не немцев. Для всех незаметность сдвига обусловлена все тем же ощущением реального или ожидаемого благополучия, которое связано с новым курсом Германии. Иные из них ненавидят фашистов и фашизм, не обнаруживая при этом никакого противоречия со своей жизненной позицией. Таков главный итог воздействия на людей демагогии нацистов. И, наконец, страх, который можно выдать даже за мудрость, — весь мир, стоя на коленях, дрожит перед Германией, зачем же мне быть храбрым безумцем?»
М л а д е н о в. Заимов, мы не закончили ваш допрос. Встаньте, ответьте, вы оставались довольны вашей пен ездкой в Берлин?
З а и м о в. Нет, я вернулся оттуда подавленный.
Н и к о л о в. Вас подавила мощь Германии, на которую вы подняли руку?
З а и м о в. Нет, я был потрясен падением нации.
Н и к о л о в. Слушайте, бе-Заимов! Как смеете вы, изменник своей нации, оскорблять великую нацию немцев?
З а и м о в. Я не оскорбляю эту нацию, я скорблю о ней и думаю, сколь тяжелым для нее будет пробуждение.
Н и к о л о в. А мы скорбим, что нам приходится иметь дело с человеком без совести!
З а и м о в. У нас разные понятия о совести, господин прокурор.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Отведенный
В той поездке ничего существенного и опасного для гитлеровцев ему сделать не удалось, и он всегда помнил об этом с грустью и тревогой. Но они не знают с других его поездках, и не только в Германию...
Его дружба с чешскими антифашистами началась еще до войны. Первый раз он приехал в Прагу веской 1937 года. Вечером он был в гостях у своего друга — чехословацкого генерала, у которого собрались его друзья, большинство в военных мундирах. Настроение за столом было нервное, отражавшее настроение страны, над которой нависла черная туча фашизма. Говорили о единственной надежде — советско-чехословацком договоре, подписанном два года назад.
Рядом с Заимовым сидел мужчина лет сорока, с мужественным красивым лицом, с большими глазами, казалось, излучавшими ум и печаль. Заимов подумал, что печаль, видимо, от какого-то недуга, от которого этот человек, сидя за столом, не мог даже пригубить вина. Когда хозяин дома представлял его Заимову, сказал с улыбкой: «Это наш сердитый друг, товарищ Ян». На что тот заметил: «Не такой уж сердитый, чтобы пугать этим людей». Сейчас он вел себя так, будто не слышал разговора. И вдруг он спросил у Заимова:
— Что в Болгарии?
— Все то же, за спиной Гитлер, — ответил Заимов.
— Точнее, он перед вами, — сказал товарищ Ян задумчиво, точно про себя, и посмотрел на Заимова своими большими темными глазами. — У нас то же самое.
— Но у вас же договор с Советским Союзом, об этом мы и не мечтаем, — сказал Заимов. — Шутка сказать — взаимопомощь.
— Нет, нет... — повел головой Ян. — Еще когда готовился договор, наши деятели вели себя подозрительно. Ну, зачем им понадобился пункт о том, что договор вступает в действие только в случае, если Франция придет на помощь государству, подвергшемуся агрессии. Ну скажите, при чем здесь Франция, если договор касается двух суверенных государств?
— Так или иначе, зная, откуда всем угрожает агрессия, можно быть уверенным, что именно Франция никогда не окажется заодно с агрессором, — возразил сидевший напротив военный с седой головой.
Заимов не заметил, что за столом все умолкли и прислушивались к их разговору.
— Но французская буржуазия все-таки буржуазия, — ответил товарищ Ян. — И, если агрессор замахнется на ее интересы, она пойдет на многое, чтобы отвести удар от себя. Не забывайте, что французская буржуазия удушила в своей стране обе революции.