Двадцатые годы
Шрифт:
— Он вам не товарищ, а гражданин, — поправляет Семин. — Сколько вас учить?
— Пускай гражданин, — соглашается Выжлецов.
— А вам известен этот человек? — обращается Семин к Славе.
— Встречались.
— Между вами проводится очная ставка, — поясняет Семин. — Гражданин Выжлецов находится под следствием по обвинению в хищении гарнцевого сбора, — Семин загибает палец, а Выжлецов слегка кивает, — раз, в незаконном хранении огнестрельного оружия, — Семин загибает второй палец, а Выжлецов кивает, — два, в агитации против выполнения продналога — три, и четыре — в убийстве гражданина деревни Рагозино Быстрова…
— Ни в коем разе!
Выжлецов вскакивает.
— Сидите…
— Ни в коем разе! Откуда такой поклеп? Новости…
Выжлецов только что не кричит.
— К нам поступило заявление товарища Ознобишина, что вы совместно со своими сообщниками совершили убийство.
— Да что ж ето деется?! — Выжлецов вытягивает руку в сторону Славы. — Побойтесь бога, товарищ Ознобишин, откуда вы это только взяли?
— Гражданин Ознобишин.
— Ну, нехай гражданин. Но зачем такую напраслину…
— Вы же сами рассказывали мне об убийстве Степана Кузьмича.
— Кто? Я? Да вы не в себе, товарищ… извиняюсь, гражданин Ознобишин.
— Подождите, — останавливает Семин обоих. — Давайте уточним. Гражданин Выжлецов, вы были на похоронах Быстрова?
— Не был.
— Как не был? Вас же там видели?
— Я в Корсунское совсем по другому делу прибыл — сбрую купить, не приезжал я на похороны, а тут мужики говорят, Быстрова Степана Кузьмича хоронют, пойдем, поглядим, ну я и пошел.
— А на обратном пути просили Ознобишина подвезти вас?
— Просил.
— Дорогой вы и рассказали ему, как произошло убийство.
— Ни в жисть.
— Что ни в жисть?
— Не рассказывал.
— А что рассказывали?
— Ничего не рассказывал.
— Так всю дорогу и молчали?
— Зачем молчать, обсуждали.
— Что обсуждали.
— Ну, про налог, какое теперь облегчение крестьянам вышло.
— Товарищ Ознобишин, а вы что скажете?
— Он мне дорогой подробно рассказал, как произошло убийство Быстрова.
— Ни в жисть.
— Да как же вы… Вы подробно рассказывали. Врете вы сейчас!
— Неужто я уж такой дурной, чтоб на самого себя наговаривать?
— Значит, не признаетесь?
На глазах Выжлецова выступают слезы.
— Гражданин… Гражданин начальник! Ладно, позвольте мне признаться…
— Да я же того и добиваюсь!
— Не хотелось обижать товарища Ознобишина, но, если настаивают, я скажу, как все было.
Семин приготовился записывать.
— Пьяненькие они были.
— Кто?
Кивок в сторону Славы.
— Выпимши были после похорон, всю дорогу плакали, убили, говорят, убили они его…
— Кто они?
— А это уж вы товарища Ознобишина спросите.
— Значит, не сознаетесь в убийстве?
— Да я рад бы, но ежли не убивал…
Семин повысил голос:
— Егорушкин!
Тот тут как тут.
— Увести.
Выжлецов остановился в дверях.
— Когда отпустите, гражданин начальник?
Дверь за Егорушкиным и Выжлецовым закрылась.
Семин побарабанил пальцами по столу, вздохнул и сразу подобрел:
— Убедился?
— Но он же мне рассказывал!
— А он утверждает, что не рассказывал. Да еще контробвинение тебе предъявил. Хорошо, я знаю, что ты не пьешь.
— Но как же быть?
— Искать, выяснять, проверять. Не так-то все просто, Ознобишин, как тебе кажется. Может, он тебя разыграл, а может, и правду сказал. Обнаглел от радости, что Быстрова похоронили, и решил растоптать в тебе душу. Обрез у него нашли. Допросим его дружков, может, кто и расколется. Тут, брат, посерьезней дела могут открыться, чем это убийство.
Слава
39
Так, ни шатко ни валко, наступил срок очередной уездной конференции, полтора года без малого проработал нынешний состав укомола. Ознобишина, Железнова и Ушакова водой не разольешь, не подберешь лучшего президиума, и не то чтобы их скрепляла личная дружба, они разные люди и по стремлениям, и по характерам, но для работы лучшего сочетания не найдешь: один порывист, горяч, честен, до крайности принципиален, загорается сам и умеет зажечь других; другой деловит, сдержан, трудолюбив, обладает здоровой крестьянской сметкой, помогающей ему трезво решать возникающие задачи; третий фантазер и скромник, постоянно заглядывает в завтрашний день, к тому же оратор и музыкант; секретарь, заведующий орготделом и заведующий отделом политического просвещения. Нет, эти ребята не подкачают, не подведут, расшибутся в лепешку, кровь из носу, а дело сделают; когда такие ребята попадали на фронт, они умирали, но не оставляли позицию.
Нельзя сказать, что у них нет личной жизни, работа — главное содержание их жизни, но личные отношения с людьми заставляют каждого идти своею дорожкой. Железнов собирается жениться. Да, жениться! Он старше Ознобишина на три года, по деревенским понятиям у него критический возраст; о том, что он хочет жениться, знают все, а на ком — не имеют понятия, знают только, что невеста из родной деревни Железнова, что он с нею встречается уже третий год и что после свадьбы она переедет к нему в Малоархангельск. У скрытного Ушакова дела посложнее. Дом для матери он построил или почти построил. Хоровым кружком в клубе руководит, кружок дрянной, малочисленный, девушкам хочется петь романсы, а он заставляет их петь революционные песни и обязывает посещать кружок в порядке комсомольской дисциплины. Ушаков хочет заниматься серьезной музыкой, а они не хотят; Крестоположенского переманить в клуб не удалось, не может клуб платить столько, сколько платят попы; учиться Ушакову не у кого, после выговора он обходит собор за версту, все идет к тому, чтобы забросить музыку. Но речи он говорит по-прежнему пламенно, английский язык продолжает изучать и в международных делах разбирается не хуже Чичерина. Сложнее всего дела обстоят у Ознобишина. В иные дни у Славы появлялось ощущение, что со смертью Быстрова кончилась его собственная молодость, озаренная огнем, зажженным неистовым Быстровым. Смерть Степана Кузьмича на какое-то, время обособила его. Он редко бывал в Успенском, с мамой и Петей виделся всего несколько раз, а с Марусей и того меньше. Слишком много было забот о множестве мальчишек и девчонок, искавших свой путь в жизни.
Слава готовился к отчетному докладу. Перед ним заметки Железнова и дневники Ушакова, отчеты инструкторов, сводки, справки и сведения, продукт творчества Франи Вержбловской и других сотрудников укомола.
Они неплохо поработали, никто не сидел сложа руки.
Но иногда Слава задумывался: а что же все-таки составляет суть комсомольской работы?
Работала партия, уездный комитет, волкомы, сельские ячейки отвечали за все, за деятельность Советов, за сельское хозяйство, народное просвещение, уборку, налоги, школы, избы-читальни, торговлю, кооперацию… Невозможно перечислить все объекты, которые находятся в сфере внимания партийных организаций. А что делали комсомольцы?… Помогали партии!