Двадцатые годы

Овалов Лев Сергеевич

Зато Ознобишин разливался соловьем, когда пришел черед докладам с мест…

Коснулся, конечно, своего Успенского и тут же заговорил обо всем на свете — прогулялся по Европе и Азии, не забыл ни Англию, ни Индию, о военной работе, о положении на фронтах, о борьбе с дезертирами, о продразверстке, о школах, о художественной самодеятельности. Чего он только не коснулся!

Шабунина жизнь научила скромности, он старался держаться в тени, а Слава себя за хохолок да на солнышко поволок, мальчишка еще! Но его горячность вызывала

одобрение даже со стороны его сверстников.

Вволю наговорились, выбрали уездный комитет, делегатов на губернский съезд, с подъемом спели «Интернационал»…

Из успенских ребят в городе остались лишь Ознобишин и Сосняков, они ехали в Орел.

Славушке нужно было еще выполнить поручение Андреева, — в жизни много будет у него поручений, многое забудется, а вот конфетки, которые отдавал Фране Вержбловской, запомнятся на всю жизнь.

Что этому предшествовало? Прогулка вместе с Андреевым и Франей к истокам Оки.

Шли полевой зеленой дорогой, Франя плела венок, а Славушка и Андреев помогали ей собирать васильки. Казалось, она любит Андреева. И он был достоин любви. Оба они стояли у хрустального ручья счастья.

— Здравствуй, — сказал Слава, подходя к столу Франи.

— Здравствуй, Ознобишин, — приветливо отозвалась Франя. — Тебя, кажется, зовут Вячеслав? Это имя часто встречается в Польше.

— Мне нужно тебе кое-что передать, — сказал Слава.

— Мне? — удивилась Франя.

— Пройдемся, — сказал Слава.

Они шли по тротуару, если можно назвать тротуаром заросшую травой тропинку, в которую кое-где втоптаны доски.

— Помнишь, как мы гуляли втроем? — спросил Слава.

Франя улыбнулась.

— Помню.

— А помнишь Сережу?

— Конечно.

— Ты знаешь, что он уехал на фронт?

— Нам сообщили.

Шли мимо громадного яблоневого сада, росшего посреди города.

Слава вытащил из кармана и подал ей бумажный кулек.

— Что это?

— Конфеты.

— О, спасибо! — Франя улыбнулась еще лучезарнее. — Спасибо еще раз, я давно не ела конфет, ты очень внимателен.

— Это не я, это Сережа, — объяснил Слава. — Когда уезжал на фронт, просил передать тебе…

— Ах, от Сережи… — На ее лицо набежала тень, она протянула конфеты обратно. — Возьми, пожалуйста, вероятно, ты любишь сладкое.

Слава испугался. Может быть, она не получила записку? Получить конфеты — и ни слова…

— Ты получила письмо, я пересылал?

— Спасибо, конечно.

— Больше у него ничего не было.

— Ах, да не в этом дело, — выговорила она с досадой.

Небрежным движением она запихнула сверточек обратно в карман Славе, и ему почему-то захотелось ее ударить, он не встречал человека лучше Андреева, и ударил, сам не знал, как это произошло, замахнулся и ударил по руке, запихнувшей в карман сверточек.

— Ты что?…

Должно быть, он больно ударил, лицо ее искривила гримаса, но тут же рассмеялась, притянула

мальчика на мгновение к себе и звучно поцеловала в щеку.

— Ты что?! — воскликнул, в свою очередь, Слава.

— А то, что я люблю другого, — сказала она.

Слава порозовел от смущения. Неужели его? Франя сразу угадала, о чем он подумал.

— Не тебя, дурачок, — сказала она. — Ешь спокойно свои конфеты…

Дернула плечом и побежала.

А он так ничего и не понял, добрел до собора, вошел в ограду, постоял у какой-то могилки, сердито опустил руку в карман, достал сверточек, бросил на могилку…

Что же случилось?

Славушка побрел обратно к укому, сел под окном на скамейку. Следовало подумать…

Они же любили друг друга! И вот Андреев уехал на войну. Послал ей конфеты. Единственное, что у него было. А она не взяла…

Что же это такое — любовь?…

Славушка сидел под окном до тех пор, пока его не позвал Донцов. Пора было ехать на станцию.

62

В Орле все пошло своим чередом. И там были доклады и о международном положении, и о задачах Союза молодежи…

Кобяшова тревожил престиж губернской организации. В соседних губерниях состоялось уже по два и три съезда, а в Орле первый, решено первым съездом считать июльский пленум губкома, тем более что в нем участвовали представители с мест…

Слава в прениях вступил с Кобяшовым в пререкания:

— Деревне уделяется мало внимания, наша организация самая крупная…

— А за счет чего? — бросил реплику Кобяшов.

— То есть как за счет чего?

— Гусятиной кормите!

Шульман засмеялся, засмеялся еще кто-то. Слава смешался, Донцов не поддержал…

Этим орловским гимназистам палец в рот не клади, откусят!

Больше всего Славе мечталось попасть на III съезд, и по справедливости он должен был попасть в число делегатов, успенская организация по численности составляла третью часть губернской организации, но то, что так хорошо и легко виделось у себя в волости, совсем иначе получилось здесь.

Кобяшов поговорил с тем, с другим, сбегал в губернский комитет партии, созвали фракцию, и вот на тебе, готовый список, нельзя не голосовать.

От орловской организации полагалось избрать шесть делегатов, и в эту шестерку из уездного никого не включили, все шестеро работники губкомола.

Слава голосовал за них, дисциплина для коммуниста превыше всего. Но со слезами на глазах от несправедливости.

И вдруг, еще сквозь слезы, он увидел голубые глаза Кобяшова, тот смотрел на Славу и слегка улыбался.

— Товарищи, — говорил Кобяшов, — помимо шести делегатов с решающим, мы можем послать еще одного с совещательным, губкомол предлагает послать с правом совещательного голоса товарища Ознобишина, руководителя крупнейшей деревенской организации в губернии…