Два вечера
Шрифт:
Старик узнал эту голову. В памяти его ярко нарисовалась сцена из давно прошедшего, далекого детства. Вот сидит его мать, сидит на том самом большом, мягком диване, на котором он лежит теперь больной,
– Мама!
– вспоминает он, ведь это Христос распят?
– Да, Христос, - отвечает мать.
– Только тот... вспоминается старику, - только тот, кто много знает, может сделать много добра всем людям и тот действительно любит всех людей!
– Какие простые и великие слова! Неужели они когда-нибудь звучали в моем сердце?
Старик вздрогнул. Он снова оглянул комнату. Книги, книги, книги без конца!
– Ни одна из вас не подсказала мне великое слово любви! Ни одна не указала святой, вечной цели!
– О! Что мы, что все человечество будет делать на широкой свободе всех сознанных фактов, если не будет в нас любви?
– Ты любил истину, - утешал его внутренний голос.
– Из мелких трудов складываются крупные вещи. Пусть каждый идет туда, куда влекут его прирожденные или воспитанные привязанности. Свобода, свобода,
– Laissez faire, laissez aller!
– прошептал он и горько улыбнулся.
– Иди туда, куда влекут тебя страсти, живи для самоудовлетворения е sempre bene.
Он долго сидел, опустив голову на руки. Потом вдруг приподнялся. Тихо встал с дивана, шатаясь и переступая с трудом, он подошел к распятию и дрожащими руками вынул его из старой корзины, куда был сложен всякий хлам. Он отер с него пыль, он с любовью смотрел на чудную, артистическую работу. В ней сила красоты и сила чувства сливаются беспредельно.
– Да! Ты, один Ты умел любить человека, - шептал он, - любить беззаветно, со всей верой энтузиазма!..
В глазах у него темнело. Сердце переставало биться.
– О! Не Ты ли один, - шептал он, - ведал, что выше в этой туманной, таинственной жизни, что выше: любовь ли к истине или любовь к человеку!..
Голова его тихо склонилась на пыльный ящик, руки крепко сжали распятие и закостенели. Сердце перестало биться, голова перестала работать.
Порывистый ветер распахнул окно и загасил лампу.