Два солдата из стройбата

Лидский Владимир

Почти у самого ограждения её догнал Петров. «Стой… стой…», – твердил он ей вслед, задыхаясь. Вера остановилась. Петров снял со своей головы шапку и надвинул её на растрёпанные волосы девушки. Потом протянул руку и сорвал с шапки кокарду. Он смотрел в её лицо, в её сумрачные страдальческие глаза и видел, как маленькие снежинки садятся ей на веки и мгновенно тают. От слёз ли, от снежинок было мокрым её лицо, понять было невозможно, но выражение скорбной муки во всём её облике говорило о том, что снежинки здесь вовсе не при чём. Петров порылся в карманах и вынул заначенный со вчерашнего ужина кусок сахара. Он протянул его Вере. «Я тебя очень…», – сказал он с невыносимою болью и прикоснулся нежной ладонью к её леденеющей щеке. Вера всхлипнула, словно обиженный ребёнок, и, проваливаясь в снег, пошла к колючему ограждению.

На пути к узкоколейке она задела иссохшие прошлогодние былинки, уронившие свои уже бесплодные семена в ледяную мглу вселенского снега.

Петров смотрел ей вслед и безобразно скулил, словно собака…

Глава 13. Смрад

Дни тянулись мучительно, а полтора с лишним года пролетели незаметно. Петрову дали ефрейторскую лычку, чтобы как-то отделить его от остальных, всё-таки он был старослужащим военным и к тому же парнем с головой; Алиев же стал старшим сержантом и использовал свою власть на всю катушку. В роте торжествовала железная дисциплина, нарушаемая только дедами и самими сержантами, которым закон,

естественно, был не писан. Солдатня, особенно первогодки, ходили по струнке, опасаясь попасть под раздачу за какую-нибудь провинность. Сержант Круглов и другие младшие командиры его года ушли на дембель, а их преемник Алиев, захвативший всю власть в казарме, жестоко наказывал любого, кто хоть в чём-то по его мнению нарушал установленные порядки. Петрову армейские ограничения были вообще не в лом, потому что он и по жизни был человеком вменяемым и дисциплинированным. Попал в место, где именно такие законы, будь любезен, исполняй их, попадёшь в другое место, где будут другие законы, ну, значит, так тому и быть, – исполняй теперь эти законы. Всякому месту – свои установления. Конечно, алиевские методы были глубоко отвратительны Петрову, ибо он наивно полагал, что порядок может быть выстроен по-справедливости и, само собою, без насилия. История возвышения Алиева казалась ему примитивной и грубой. Отцы-командиры долго присматривались к дерзкому курду, пытаясь понять, что с ним делать в дальнейшем – то ли гасить, обуздывая дисциплинарными мерами его патологическую агрессивность и вспыльчивость, то ли наоборот поощрять, чтобы потом использовать этого неординарного человека в деле наведения и удержания порядка в казарме. Само собой, в качестве стабилизирующего фактора он им нравился значительно больше, нежели в качестве мальчика для битья. В роте не было другой фигуры, способной подмять под себя разношёрстный военный народец. А порядок, хоть и основанный на насилии и страхе, казался офицерам панацеей от всех бед и давал им возможность сачковать от службы, перекладывая свою ответственность на плечи младшего командного состава. Такой порядок был им очень удобен – зашуганная солдатская масса всегда находится в подчинении, и процесс коммунистического воспитания молодых военных никогда не выходит из-под контроля. Задумываясь временами об этой чётко выстроенной системе, Петров всегда вспоминал свои многочисленные конфликты с Алиевым. В обычной жизни он обходил бы такого человека стороной, ибо кроме проблем от него ничего больше нельзя было ожидать. Он сам был ходячей проблемой. Но беда в том, что в армейской жизни Алиев становился значимым и необходимым, от него, от его расположения или, напротив, неприятия, очень многое зависело в роте. Причём, власть его, одобренная на официальном уровне или, лучше сказать, – как бы освящённая верховною властью, становилась сакральной, и потому его агрессивная жестокость приобретала законное звучание. В обычной жизни это был потенциальный преступник, в армейской – достойный командир.

Происходил он из абхазского села Алахадзы; его родовой дом стоял вдали от побережья, несколько на отшибе за дальними холмами. Его предки не были коренными жителями этой благодатной земли, они пришли сюда в пятнадцатом году откуда-то из Турции вместе с армянами, спасавшимися от резни. Мать Алиев потерял очень рано, ему не было ещё и трёх лет, а его овдовевший отец во всю жизнь больше не женился. Он был нелюдимым и диковатым, сторонился односельчан, не любил приезжих, в сезон наводнявших эти края, и сына своего держал в строгости и ненужных лишениях. Кормил его скудно, нагружал лишней работой и частенько поколачивал за малейшую провинность. Алиев рос злобным и злопамятным пацаном, в селе его не любили, как, впрочем, и его отца. В Абхазии живёт весёлый и общительный народ, огромное количество людей разных национальностей общаются очень тесно, всем миром справляя свадьбы и поминки, не говоря уж о религиозных праздниках, где православный сидит за столом рядом с мусульманином, а язычник – с атеистом. Но на эти соседские посиделки отца Алиева старались не приглашать. Даже сам вид его – хмурый, недобрый, настороженно-напряжённый внушал чувство инстинктивного отторжения и неприятия. Алиев рос в одиночестве и страхе, со сверстниками почти не общался, с восьмилетнего возраста ходил с отарою по холмам и с удовольствием вымещал свою неутолённую злобу на бессловесных овцах, яростно выстёгивая их войлочные спины толстыми ореховыми прутами.

В подростковом возрасте он как-то попал в Сухуми. Отец, поехав по делам, взял его с собой, так он на сухумском базаре умудрился украсть красивый сувенирный кинжал, сунул клинок за пояс под рубашкою, весь день ходил с ним и по возвращении в сельцо незаметно донёс до своего дома. Через некоторое время отец обнаружил кинжал в хозяйственном хламе под спальною лавкою, естественно, задал сыну нелицеприятные вопросы и, получив уклончивые ответы, избил его так, что пацан ещё с неделю мочился кипятком крови. А потом отправил его одного в Сухуми с приказом найти законного владельца кинжала и с извинениями вернуть ему украденную вещь. Алиев вместо Сухуми поднялся в горы и бросил кинжал в местную речушку, а вечером следующего дня вернулся домой и доложил отцу об исполнении приказа. Отец почему-то не поверил сыну и опять избил его. Алиев отлежался два дня и, вернувшись к своим обязанностям, снова стал пасти овец, выхлёстывая им спины толстою орешиной. Лёжа на холмах в траве рядом с пасущейся отарой, он сладострастно мечтал отомстить отцу, унизить его и заставить просить у него прощения. Планы мести были самые экзотические и в конце концов он решил его просто-напросто убить.

Однажды отец надумал перегнать отару на дальние холмы, а через них – в горы. Перегон был долгий, один раз по дороге отдыхали, но всё равно, когда уже поднялись довольно высоко, чувствовали себя довольно усталыми. Может, поэтому, а может, потому, что просто недоглядели, одна из овец на узкой тропинке горного серпантина сорвалась и повисла в крепких колючих кустах, торчащих на краю обрыва. Отец встал на четвереньки и, упираясь одной рукой в обрыв, другой рукой схватил сорвавшуюся овцу за ляжку и с усилием стал тащить её наверх. Алиев заворожённо смотрел на откляченный зад отца, обтянутый рваными холщовыми штанами, и ему хотелось, подойдя поближе, садануть изо всех сил в этот ненавистный зад ногой, чтобы отец без задержки полетел в пропасть вместе со спасаемой им овцой. Сделать это было совсем нетрудно, точка равновесия отца была такой зыбкой… небольшое усилие, просто чуть-чуть толкнуть его в спину и… всё… но… Алиев нерешительно топтался на месте до тех пор, пока отец не повернул к нему багровое лицо и не крикнул с натугою: «Ну, чего стоишь… помогай!» И он, словно под гипнозом, медленно подошёл, принял отцовскую позу, ухватил овцу за жёсткую шерсть и стал изо всех сил вытягивать её на тропинку.

Прошло небольшое время, в жизни ничего не менялось, Алиев также получал от отца на орехи и также страдал от одиночества и побоев.

Как-то ночью пацану не спалось, он встал со своей спальной лавки и прошёл в темноте к ложу отца. Ясный лунный свет падал на его раскрытую фигуру, и голая волосатая грудь чернела на границах с тенью. Алиев долго всматривался в отцовское лицо, потом пошёл на кухню, отыскал там нож и вернулся к спящему. Встав на колени возле постели и взяв нож обеими руками, Алиев поднял его над отцовскою грудью и… застыл на мучительные минуты. Нужно было решиться, но… он в напряжении только глядел и глядел на безмятежное чело отца, на

его спутанные, давно не мытые волосы, грубую трёхдневную щетину, которая в темноте казалась предсмертною тенью, на его не до конца прикрытые, чуть подрагивающие веки… Мальчишеские руки дрожали, холодный пот стекал по вискам… приподняв нож, он уже готов был вонзить его в отцовскую грудь, но тут… капля пота, собравшаяся на кончике его носа, сорвалась и упала… Отец приоткрыл глаза и шёпотом спросил: «Ты чего, сынок?… Кушать захотел?». Он с трудом встал и отправился на кухню, принеся на обратном пути застывшую мамалыгу в потёртом чугунке, кусок брынзы и подсохшую лепешку с завёрнутой в неё зеленью. Вторым разом он вынес из кухни горшочек с простоквашей. Поставив еду на стол и сев против сына, он стал внимательно следить за его действиями, с удивлением отметив про себя ту жадность, с которой парень накинулся на мамалыгу. Алиев быстро подъел всё принесённое отцом и, не трогая посуду, отправился к своей лежанке. Здесь он разделся, лёг и мгновенно провалился в сон. Спал он спокойно и безмятежно, а отец долго ещё сидел за столом, подпирая голову своими тяжёлыми грубыми руками…

Очень мало общаясь со сверстниками, Алиев не мог участвовать в подростковых играх или посиделках, даже в совместные работы его никогда не звали, и он привык работать в одиночку или с отцом. Потому и подростковых утешений вроде взаимных переглядываний с девчонками и робких попыток приближения к телам особ противоположного пола он не знал. Он очень тяготился своим одиночеством, ему не с кем было поговорить и поделиться сокровенными мыслями и тайными желаниями и, хотя его сильно тянуло к сверстникам, особенно к начинавшим формироваться девочкам, он не мог преодолеть в себе подростковой робости и переступить через то настороженное к нему отношение односельчан, которое сформировалось ещё с тех давних пор, когда он потерял мать, и властью в их маленькой семье безраздельно завладел отец. Со временем он пришёл к осознанию собственных тайных желаний, которые легко научился удовлетворять, но при этом его всегда мучило ощущение невыразимого стыда и неизбывной вины, которые и были как раз следствием его физиологической страсти. Отказаться от её утоления он не мог, но и выносить муки стыда и вины тоже было невмоготу. Он пытался было запретить себе собственный «разврат» и по нескольку дней или недель воздерживался от любви к себе, но… природа брала своё и, не спрашивая его, забирала всё, что было ей назначено. Просыпаясь по ночам мокрым и перепачканным собственною любовною истомою, он плакал и проклинал свои одиночество, отверженность, неспособность общаться и испытывать симпатию к сверстникам и сверстницам. И так он мучился без друга, без подруги, без душевного отклика до самого того времени, когда ему исполнилось восемнадцать лет. По весне из Гагрского военкомата приехал бравый лейтенант и лично вручил повестки всем, кому необходимо было их вручить. И поехал будущий сержант Алиев в неизведанные места навстречу неизвестной судьбе с большою опаскою, робостью и с ясным осознанием того, что и в новом коллективе быть ему изгоем и отщепенцем…

Но судьба распорядилась несколько иначе или всё-таки он сам в отсутствие всевластного отца повёл себя в новом месте как-то по-другому… На протяжении всего срока своей службы он поднимался в авторитете, а может, его сознательно поднимали те, кто хотел его возвышения и укрепления, и со временем он превратился в человека и командира, чьё слово всегда было последним, главным, не подлежащим пересмотру, а действия никогда не могли быть оспорены или подвергнуты сомнению. Он привык добиваться подчинения во что бы то ни стало и никогда не анализировал те методы, которые позволяли ему получать желаемые результаты. Он просто не задумывался о методах, а поступал сообразно своим инстинктам, главным из которых было почти рефлекторное обращение к грубой силе. Он подчинял себе человека, заставлял его делать то, что было предусмотрено уставом или вовсе не было им предусмотрено, в том числе и совершенно похабные и непотребные вещи, которые исполнялись подчинёнными под страхом, в потенциальном преддверии кратковременной боли или долгого страдания. Единственным человеком, который абсолютно игнорировал его агрессивные устремления и подчинялся ему только в рамках необходимых армейских установлений, был Петров. Причём, его неприятие и отторжение тоже носило какой-то инстинктивный характер, это происходило у Петрова на подсознательном уровне, помимо его воли; не успевая задуматься, он абсолютно машинально ставил моральные заслоны, отделял невидимой чертой своего нравственного чувства любые, не отвечающие его пониманию выходки сослуживцев. И этот человек сильно мешал Алиеву, – сержант понимал, что Петров – тайный ниспровергатель его авторитета, злокозненный представитель какой-то другой породы людей, которые живут по своим законам и никак не укладываются, да и не могут уложиться в те схемы, которые Алиев усвоил в отрочестве с помощью своего странного отца. Сколько уже стычек было у сержанта с непробиваемым Петровым, и всегда тот выходил из них победителем, даже если и был подавлен превосходящей его грубой силой. И вся рота, вплоть до последнего ротного дебила, всегда прекрасно это понимала. Тяготил Петров и товарищей офицеров, и даже командир батальона майор Кадомцев знал о военном из четвёртой роты, который вечно влезал, куда не надо и постоянно попадал в какие-то истории. В последний год службы его всё пытались куда-то перевести, да не складывалось, а потом уж и время стало подходить к дембелю, и сам собою потерялся смысл такого перевода. Пусть уж дослужит как-нибудь, думали офицеры, немного уж осталось… И служил этот непонятный и неразгаданный никем вояка последние полгода, а недавно назначенный новый ротный капитан Неверов думал уже с облегчением, что скоро вздохнёт несколько свободнее, потому что не будет у него в роте постоянного грозового напряжения, создаваемого противостоянием одного урода всем сложившимся, можно сказать, веками армейским порядкам.

Но не дослужил, не дослужил странный ефрейтор до своего дембеля и не сумел освободиться капитан Неверов от тяжёлого чувства опасности, которое возникало у него всякий раз, когда он только подумать хотел о нём… и от чувства вины своей не сумел он избавиться во всю свою будущую жизнь, от того чувства вины, которое гложет человека своими ядовитыми зубами до тех самых пор, пока он не подойдёт к краю могилы, прекрасно осознавая, что можно, можно было отвести беду, которая была же под твоим контролем, – и после этого спать спокойно во всю оставшуюся жизнь!..

Сразу после февральских праздников четвёртой роте был дан приказ готовить на пустыре котлован под новую казарму. У отцов-командиров были свои резоны начать работу по мёрзлой земличке, невзирая на зимние сложности и сильный мороз. Котлован предполагалось рыть вручную, поскольку всем известно, что два солдата из стройбата заменяют экскаватор. Зачем тратиться на технику, когда есть дармовая рабочая сила, которая ту же работу выполнит пусть дольше, но по результату – точно так же, как и самые лучшие машины. Собственно, машины будут заказаны и оплачены, а деньги, разумеется, благополучно поделят между собою заказчик и подрядчик, а как именно сделаны работы – вручную или с помощью машин – никто ж и проверить не успеет… Словом, комбат дал приказ командиру четвёртой роты, а уж ротный – старшему сержанту Алиеву… Алиев же вызвал ефрейтора Петрова и предложил ему «дембельский аккорд» – рытьё котлована силами личного состава роты. По окончании работ Петрову дозволялось взять «обходной» и начать потихонечку паковать чемодан. Смысл дембельского аккорда заключался в том, что получивший его будет стараться побыстрее закончить работу и поскорее распрощаться с армией, соответственно, – дело будет сделано в кратчайшие сроки и наилучшим образом…