Два сфинкса
Шрифт:
Сегодня молчаливость и озабоченность Валерии показались ей подозрительными. Они весь день были дома одни; что такое произошло между ними, что Рамери не пришел обедать? После зрелого размышления, она позвала негритянку и спросила, где скульптор? Та тотчас же исчезла и скоро вернулась с известием, что благородный Рамери с самого утра в комнате, где стоит найденная мумия, и что его раб не знает, когда он вернется.
Ревность Эриксо быстро перешла на другой предмет. Итак, он оплакивает Нуиту! Ей тотчас же захотелось узнать, что он делает у этого старого трупа.
Поспешно оправив свой туалет, она
Самодовольно взглянув в зеркало, она на цыпочках прошла в указанную комнату и сквозь щелку портьеры увидела Рамери, сидящего у открытого саркофага мумии, в ногах которого лежали развернутые повязки. Бронзовая лампа на высокой подставке освещала мрачное и суровое лицо скульптора. Эриксо, как тень, скользнула за его спину и через его плечо взглянула на труп. Она тотчас же узнала Нуиту, и дикая ревность овладела ею.
В эту минуту Рамери быстро обернулся: как ни легки были ее шаги, тонкий слух скульптора уловил их. Увидев Эриксо, он нахмурил брови и, схватив ее за руку, сурово сказал:
– Смотри! – он указал на мумию. – Это дело твоих рук. Если бы ты не вмешалась в мою жизнь, то теперь Нуита была бы жива, и я не был бы так одинок!
Эриксо вырвала свою руку и, страшно побледнев, отступила назад.
– Да! – упавшим голосом прошептала она, опуская глаза. – Не будь меня, жива бы была она, и ты это оплакиваешь! Раба Аменхотепа могла занять лишь место Нуиты в сфинксе, но не смогла заменить ее в сердце твоем! Я сознаю свое безумие, но не в моей уже власти что–либо изменить.
Эриксо стояла вполоборота и эта поза еще рельефнее вырисовывала идеальное совершенство ее гибких форм. Художник проснулся в Рамери. Он невольно сравнивал эту воздушную красоту с грубой женщиной, которую прислал ему Анаксагор в качестве натурщицы. Нет, это Эриксо представляет идеальную натуру для Гебы, Авроры или Психеи! Восхищение смирило его гнев, и он почти жалел этого ребенка, который если и согрешил, то из любви к нему, и который, в конце концов, один остался ему от всего его прошлого.
– Прости меня, Эриксо! Жестокие слова навеяны мне горечью только что пережитых мною часов, – печально и без гнева сказал он. – Я не должен был бы забывать, что ты поступила так по детскому безрассудству, не взвесив всех последствий своего поступка. Я постараюсь позабыть рану, которую ты нанесла мне; не можем мы быть врагами, – потерпевшие крушение – одинокие, на пустынной скале.
Яркий румянец залил бледное лицо Эриксо и слезы ручьем брызнули из ее глаз. Она упала на колени и прижалась головой к руке скульптора.
– О, Рамери! Не осуждай меня за мою ошибку! Как все это случилось – я и сама не знаю. Ты был первым мужчиной, внушившим мне любовь – мне, бедной рабе, вечной затворнице в стенах этой тюрьмы какой для меня был дом Аменхотепа! Спрятанная в нише лаборатории, я подстерегала каждое твое слово! Дни твоего прихода были праздником для меня: я упивалась твоим голосом, а между тем ты говорил о любви к другой! Я же вообразила, что когда ты увидишь, ты полюбишь меня. Мною овладела, к тому же, такая жажда свободы, желание видеть людей
– Бедное дитя, – пробормотал Рамери, с участием слушавший ее. – Она права, что была узницей, если даже он, близкий друг Аменхотепа, не подозревал о ее существовании. Но какие причины руководили магом? Любил ли он Эриксо? Был ее любовником? Даже мага могла восхитить подобная красота.
– Эриксо! – спросил он, наклоняясь к ней и пытливо засматривая в ее голубые глаза. – Скажи мне правду. Аменхотеп любил тебя? Почему он так тщательно прятал тебя от всякого постороннего взгляда? Ты принадлежала ему?
Эриксо гордо откинула голову и в глазах ее вспыхнуло презрение и ненависть.
– Никогда я не принадлежала ему! Я была для него ясновидящей. Он погружал меня в священный сон, от которого я просыпалась разбитой и истощенной. Я знаю, что нравилась ему, но он никогда не говорил мне о любви. Да разве он может любить! Нет, он умеет только повелевать стихиями, вызывать духов из вечернего сумрака или из пруда своего сада да готовить снадобья. И хвала богам что он не любил меня, так как я ненавижу и боюсь его! Когда он смотрел на меня своим пронизывающим, острым, как кинжал, взглядом, я вся дрожала и слепо повиновалась ему.
– Я понимаю, что ты много выстрадала в тяготившем тебя одиночестве, но зато ты так жестоко отомстила Аменхотепу, что могла бы простить его. К тому же теперь он не имеет на тебя ни малейшего права, даже если бы и проснулся. Твои покровители – Галл и Валерия! По закону ты принадлежишь им. Убедившись в своей неотъемлемой свободе, не поможешь ли ты мне отыскать Аменхотепа или хотя бы место, где ты заживо погребла его? Я должен наверное знать его судьбу. Если ты согласишься помочь мне, ты доставишь мне большое удовольствие, и я буду глубоко признателен тебе.
Последние слова он произнес ласковым тоном, привлек ее к себе и поцеловал.
Яркий румянец зажег лицо Эриксо.
– Понимаешь ли ты, чего ты у меня просишь, Рамери? – вскричала она, дрожа всем телом. – Если бы ты спросил у меня жизнь мою – я с радостью бы отдала ее за твой поцелуй и за доброе слово! Но помочь тебе найти этого ужасного человека – это безумие! Не ищи его, Рамери! Не буди скованного льва! Страшись его, ибо и дружба его опасна. Это я говорю тебе, я, которая знает его лучше тебя! Ты говоришь, что Аменхотеп не имеет больше прав на меня, что закон делает меня свободной в этом доме, где нашли меня. Да разве существуют человеческие законы для него, который обладает ужасными законами магии? Что может остановить человека, которому стоит лишь поднять руку, чтобы вызвать источник из скалы, который может взглядом высушить куст, а из–под земли вызвать огонь, все убивающий, пожирающий? Нет, нет, Рамери, требуй от меня чего хочешь, только не этого! Я ненавижу его, боюсь – и никогда не стану искать его.