Два мира
Шрифт:
– Кто здесь старший, господа?
Мотовилов спрятал руки в рукава, обернулся к говорившему, прищурившись стал вглядываться в его лицо.
– Я старший, а что?
– Разрешите мне переночевать у вашего костра?
Мотовилов кивнул на своих солдат.
– Смотрите, сколько у нас народу. Негде.
– Ради бога, как-нибудь. Я офицер. У меня жена вон в санях лежит, после тифа. Двое детей.
– Ведь вы же видите, что у нас нет места, – немного раздраженно ответил Мотовилов.
В темноте заплакал ребенок. Незнакомый офицер неожиданно
– Умоляю вас ради бога, заклинаю всем святым, позвольте остаться у огня. Мы закоченели. Ребятишки совсем замерзают. В последней деревне никто, никто… – голос оборвался, офицер задрожал, – никто не пустил нас в избу. Боже мой, мы четвертые сутки под открытым небом, измучились вконец. Умоляю вас!
Мотовилов быстро встал.
– Что вы, что вы делаете? Встаньте сию же минуту. Оставайтесь, как-нибудь потеснимся. Где ваши дети?
Длинный черный тулуп и белая папаха с усилием поднялись с колен.
– Вот.
Дети, два трехлетних мальчика-близнеца, закутанные в меха, были втиснуты в большие переметные сумы, притороченные к седлу. Мотовилов помог офицеру снять их со спины лошади. Детей и женщину положили к самому огню. Мальчики плакали.
– Молечка. Е-е-есть.
– Сейчас, сейчас, детки, – суетился около них отец.
– Коля, молоко в передке саней, в большом мешке. Офицер стал раскалывать над котелком большой мерзлый круг молока.
В легких санках, с кучером на козлах, остановился у костра какой-то полковник.
– Какая часть? – громко крикнул он, не вылезая из саней.
Черноусов не торопясь ответил:
– 1-й N-ский полк.
– Сию же минуту очистите эту заимку, костер можете не тушить, – приказал полковник.
– Что-о-о? – сразу разозлился Мотовилов. – На каком основании? Кто вы такой?
– Я начальник У-ской дивизии. Сейчас подходят наши боевые части. Здесь будет первая линия. Красные совсем рядом. Ваш чин? – в свою очередь спросил полковник.
– Подпоручик.
– Так вот, подпоручик, потрудитесь немедленно исполнить мое приказание, иначе я вас арестую.
Мотовилов рассвирепел совершенно. Он не верил ни одному слову полковника. Он сразу догадался, что его хотят взять на испуг, воспользоваться хорошим, большим костром и заимкой, полной корма и хлеба.
– Хоть ты и полковник, а мерзавец, – отрезал подпоручик.
Полковник вскочил, подбежал к Мотовилову, задыхаясь от гнева.
– Молокосос, я сейчас прикажу тебя расстрелять за невыполнение боевого приказания. Ты ответишь за оскорбление штаб-офицера.
Мотовилов злорадно расхохотался.
– Ха! ха! ха! Расстрелять! Ловчила какой нашелся. Дураков ищешь? На пушку взять хочешь? Не на таких напал.
Полковник затопал ногами.
– Замолчи! Вон отсюда сию же минуту. Мотовилов отчетливо сделал шаг вперед, размахнулся, ударил начальника дивизии по лицу.
– Вот тебе, прохвосту, боевой приказ!
Полковник качнулся всем телом вправо, едва удержался на
– Подлец!
Полковник уткнулся лицом в снег, заплакал громко, навзрыд, слезами обиды и бессильной злобы. Обмануть не удалось.
– Набаловались, изнежились, негодяи, в штабах сидя, так теперь и в тайге намереваются за чужой счет устроить свою особу.
Полковник, вздрагивая, выл, как побитая собака. В темноте его не было видно. Обозы скрипели, невидимые, но живые и шумные.
– Пулеметчики, не отставай! – кричал кто-то.
– Не растягивайся! Подтянись! Не отставай, пулеметчики!
Полковник плакал. Кучер подошел к нему, нагнулся.
– Господин полковник, вставайте, поедем дальше. Женщина грела в котелке молоко, разговаривала с мужем.
– Коля, когда же будет конец этому кошмару? Будет ли когда-нибудь конец этой тайге?
Офицер тер снегом себе щеки.
– Не знаю. Будет, конечно.
– Но выберемся ли мы? Ведь мы буквально докатились до последней черты. Ну смотри, что это такое? Подпоручик бьет полковника. Вчера нас обобрали свои же казаки. На ночевках в деревнях из квартир друг друга штыками выбрасывают!
– Да, – неопределенно и равнодушно соглашался офицер.
Женщина мешала ложкой мерзлые комья молока.
– Ужас, смерть кругом. Красные – смерть. Свои – грабеж, смерть. Крестьяне – тоже смерть. Ты слышал, что здесь на днях в Ильинском, ночью, сонных наших солдат целую роту мужики топорами прямо у себя в избах зарубили?
– Слышал, – все с тем же безразличием отвечал офицер.
Женщина только что вышла из лазарета одного из ближайших оставленных городов. Ехала с мужем всего несколько сот верст, в обстановке страшного зимнего отхода – без квартир, почти без каких бы то ни было средств, без всякого порядка – еще не привыкла. Все поражало ее. Молчать ей было тяжело. Мотовилов вмешался в разговор.
– Вы, мадам, давно так едете?
Женщина обернулась к подпоручику. Мотовилов увидел лицо, красное с одной стороны, освещенное костром, темное – с другой. Получалось впечатление, что физиономия ее разрезана надвое. Красная, освещенная сторона, слегка обмороженная, сильно опухла.
– Нет, я с Новониколаевска только. Но довольно и этого. Ах, какой ужас, какой ужас! Вы знаете, что творилось при отходе из Новониколаевска?
Женщина обрадовалась новому собеседнику.
– Там разбили винный склад. Спирт был спущен в Обь. В прорубях он плавал толстым слоем поверх воды. Его растаскивали ведрами. Казаки напоили в прорубях лошадей, перепились сами. По улицам эта орава ехала с песнями, с руганью. Лошади у них лезли на тротуары, не слушались поводов, сталкивались с встречными проезжими. Казаки громили магазины, грабили частные квартиры. Офицеров своих эти негодяи перебили, обвинив их в проигрыше войны, даже в самом ее возникновении. Ах, кошмар!