Два гренадера

Вернер Бергенгрюн

Ты знаешь толк в колдовстве, иначе не сумел бы сбежать от ландграфа. Кроме того, за тобой должок, вот я и прошу оказать мне услугу. Вызови заклятьем духа: тогда ему придется явиться в Роденштайн — а, значит, быть войне.

Шубкель сделался мрачным, будто туча, и проворчал угрюмо:

— Все это — чушь! Роденштайнский барон не может вызвать войну, он только возвещает о ней заранее.

— Я не такой ученый, как ты. Но одно вижу: выбирается дух из Шнеллертса — разразиться войне. Стало быть, вымани его оттуда — и она начнется.

—

Послушай. Лет сорок назад жил в Райхельшайме один раби, который умел приказывать духам. И во время войны явились к нему крестьяне вместе с женами и детьми, повалились на колени и обещали половину своего добра — только б он выманил духа из Роденштайна обратно в Шнеллертс, чтоб снова настал мир. Но раби сказал: «Когда б вы отдали мне все золото, какое есть в королевстве, я и тогда не властен исполнить вашей просьбы, ибо это ужасная тайна, и никто не должен ее касаться».

— Еврей был волен делать, как хочет. Однако ты — мой должник.

— Вот как? — воскликнул Шубкель. — Уж лучше было мне мыкать солдатчину или выбираться собственными силами! Потому как даже если б меня схватили и прогнали сквозь строй — все не так страшно, как услуга, которой ты требуешь!

— Не увиливай, Шубкель! Это черная неблагодарность. Без меня не видать бы тебе своего подворья, не завести жены и детишек.

— Так-то оно так, да не всякого духа вызвать можно…

— Ладно! Тогда поклянись, что не можешь вызвать роденштайнского барона — и я освобожу тебя от данного слова.

Шубкель ничего не ответил.

— Я научу тебя всему, что умею, — сказал он наконец, — только избавь меня от этого дела.

— Но мне как раз это и нужно! Послушай, пойдем нынче со мной — говорят, двенадцать ночей между Рождеством и Святками хороши для всякого колдовства.

— Ты не представляешь, чего просишь. Заклятие это самое тяжкое, изо всех, какие можно сотворить. И даже если оно удастся — ты не знаешь, что такое война. Спроси у старых людей, тех, кто пожил на свете — у своей матушки или ее отца — они тебе скажут. Ты и вообразить не можешь, какую дверь хочешь отворить. Это все одно, что греться у пожарища! И как только тебе такое в голову взбрело!

— Зато я знавал солдат, которые во время войны из рядовых сделались офицерами и графами, а еще крестьян, так удачно сторговавших рожь и овес, что смогли купить себе дома в городе и разъезжать в карете, запряженной четверней. Пойми: я — солдат. Твое ремесло — пахать и косить. Так ладно ли было тебе без толку в манеже плугом песок ворошить или в воздухе косой махать? Вот и я хочу делать то, что мне по званию положено. Стрелять и колоть взаправду, а не для виду. Ты побожился исполнить мою просьбу и если откажешься — нарушишь клятву, как нарушил когда-то присягу ландграфу. Но ландграф-то вынудил тебя к ней обманом, а мне ты слово дал по своей доброй воле и клятва твоя тебя перед Божьим судом отяготит.

Шубкель встал.

— Ладно! — бросил он в сердцах. — Раз так — получай, чего хочешь!

Пошел он к своей

жене и детям, расцеловал их и сказал, что хочет проводить друга. Потом рассовал по карманам всякую всячину, и они с капралом отправились в путь. За приятелями следом увязалась черная собачонка и нипочем не желала отставать. Шубкель покосился на нее, но позволил бежать рядом, погладив по курчавой шерсти. Ему было жаль щенка, потому что его младший сынишка когда-то вытащил его из ручья.

Шел снег, большие хлопья кружились в воздухе и медленно оседали на землю. Когда Шубкель с Йонасом добрались до Линденфельса, начало уже смеркаться. Приятели заглянули в корчму — передохнуть немного и согреться парой стаканов шнапса.

За всю дорогу они не обменялись ни словом. Только когда проходили через Штирбах, капрал спросил:

— Может, зайдем к моим, поужинаем?

Окна Йонасова дома были ярко освещены, за столом сидела его мать, старший брат со своей женой и дети. Но Шубкель покачал головой.

— Не один двор должен будет сгореть, — проворчал он угрюмо. — Может, и ваш тоже…

— Что с того? — возразил Йонас. — Усадьба принадлежит брату, а мое дело гренадерское.

Капрал думал, что Шубкель пойдет вверх по дороге, ведущей к Шнеллертсу, однако они остались в долине Кайнсбаха, а потом свернули направо, через заснеженные луга, к Халям, деревушкам-близнецам — как имели обыкновение ходить жители Роденштайна, чтобы сократить себе дорогу.

Тем временем настала ночь, и звезды напару с молодым месяцем голубовато сверкали сквозь снеговые тучи над белой равниной. По обе стороны ее грозно темнели поросшие лесом горы, чью суровую мрачность не мог смягчить серебрящийся покров на елях и буках. Было безветрено и морозно.

Неподалеку от Халей стоял на лугу безлистый кустарник, бросая на белизну резко очерченные, тонкие черные тени. Здесь Шубкель остановился и, буркнув: «Принимайся, капрал, за работу!», начал руками разгребать снег, пока не обнажилось круглое пятно в поперечнике с рост человека… Потом он пошел в лес за околицей и вернулся с охапкой валежника. После этого Шубкель начертал ножом на снегу всякие буквы и знаки. Все это проделал он молча, без единого слова, только раз засмеялся и промолвил язвительно: «Ну, приятель, нынче ты изведаешь другой страх, какого не нагнать ни фельдфебелю, ни капитану, ни даже самому ландграфу!»

— Делай свое дело! — отмахнулся Йонас, — Это мой страх — не твой, а я уж с ним как-нибудь управлюсь!

Шубкель покачал головой, разжег огонь и подвесил над ним медный котел, в который набрал снега, чтобы он растопился. Когда вода закипела, он побросал туда всякие предметы — Йонас не мог распознать, что это такое — и принялся творить заклинания. Однако напрасно капрал пытался разобрать, что за слова бормочет его приятель сквозь стиснутые зубы, уставив пристальный взгляд на котел, пламя и дым. Маленькая собачка сидела рядом на снегу и доверчиво смотрела на своего господина.