Два брата
Шрифт:
— Да?
— Поначалу письмо вас растревожило — неужто фрау Штенгель жива?
— Да.
— В нем полно личных деталей, оно вселило надежду. Вы усомнились в его достоверности, лишь когда мы сказали, что автор письма, кто бы он ни был, агент Штази.
— Верно.
— Кто его написал, если не Дагмар Фишер? Наверняка вы об этом думали. Кто из ныне живущих настолько осведомлен о вашей юношеской привязанности, что сумел сочинить такое письмо?
Стоун выдержал паузу и лишь потом ответил:
— Знаете, я придерживаюсь весьма полезного правила: без крайней необходимости своими соображениями не делиться.
Дружелюбный
Берлин, 1934 г.
В прибрежном баре Вольфганг играл на пианино.
Полного запрета на выступления евреев перед арийской публикой еще не было, но он старался не заострять внимания на своем расовом статусе. Хозяин бара, поклонник джаза, ни о чем не спрашивал, а Вольфганг ничего не говорил, играя за чаевые и выпивку.
Он хранил свою маленькую страшную тайну. Свой секрет, которого вроде как надо было стыдиться. И потому в нем и впрямь жил смутный необъяснимый стыд.
И года не прошло, как Гитлер получил власть, а евреи уже соответствовали портрету, созданному фюрером.
Он говорил: евреи — другие.
И они стали другими.
Он обвинял их в хитрой изворотливости.
И они стали хитры и изворотливы. Прятались. Таились. Стереглись. Шмыгали прочь, словно живучие крысы. Всегда начеку, всегда готовые исчезнуть, дабы никому не попасться на глаза и под ноги. Всеми силами скрывали свою подноготную.
Вели себя именно так, как утверждали Геббельс и Штрайхер.
— Наши души загнали в гетто, — говорила Фрида.
В маленьком баре с прокуренным потолком Вольфганг сидел за пианино. Прикрыл глаза и мысленно перенесся далеко-далеко.
Да, сэр, вот моя малышка. Нет, сэр, вовсе не пустышка. [52]
В далеком двадцать пятом Ли Морс [53] обессмертила эту мелодию, но он играл ее иначе — медленно и раскатисто, точно душевный блюз. Далекий блюз. В далекой Америке.
52
«Да, сэр, вот моя малышка» (Yes Sir, That’s My Baby, 1925) — песня Уолтера Доналдсона на слова Гуса Кана, исполнялась, в числе прочих, Рики Нельсоном (1950) и Фрэнком Синатрой (1960).
53
Ли Морс (1897–1954) — американская джазовая певица, популярная в 1920—1930-х гг.
— Привет, Вольфганг, — сказал голос за его спиной.
Тихий и даже ласковый, он, однако, вдребезги разнес задумчивость, словно принадлежал самому фюреру. И напомнил, кто тут паразит. Крыса. Испуганный таракан, рванувший к плинтусу.
Вольфганг открыл глаза и опасливо обернулся. Изящно одетый блондин лет под тридцать или чуть за тридцать. Губы под ниткой щегольских усов кривятся в сардонической понимающей усмешке.
На лацкане золотой значок члена нацистской партии.
Вольфганг отвернулся к пианино. Сведенные страхом пальцы не могли отыскать нужные клавиши.
Золотые значки имели только истинные
Лишь первая сотня тысяч. Те, кто вступил в партию, когда вся нация отмахнулась от сумасшедшего Гитлера. Верные приверженцы, они презирали так называемых «сентябристов», толпами кинувшихся под знамена вождя после его первого успеха на выборах в сентябре 1930 года.
Этот золотой партиец знал имя Вольфганга. Следовательно, знал, что тот еврей. И при таком раскладе мог сделать с ним все что заблагорассудится.
— Раньше не слышал, чтобы ты играл на пианино, — сказал блондин.
— Теперь вот услышали, господин. — Вольфганг не сводил взгляда с клавиатуры. — Я был бы весьма признателен за пару монет или кружку пива.
— О, разумеется. Всегда рад выпить со старым другом. Кажется, ты предпочитаешь односолодовый виски. Верно, мистер Трубач?
Теперь Вольфганг вспомнил. Помогло старое прозвище, придуманное Куртом и подхваченное всей его компанией.
— Привет, Гельмут. — Вольфганг бросил играть и развернулся на табурете.
— Ну так-то лучше. — Гельмут подал Вольфгангу стакан со скотчем. Улыбка его была вполне дружеской.
Прошло одиннадцать лет, но Гельмут оставался таким же стройным, красивым и слегка женоподобным. Человек из прошлой жизни. Он почти не изменился, вот только отпустил усы.
— Давно не виделись. С «Джоплина».
— Да уж. Одиннадцать лет, — весело откликнулся Гельмут.
— Для тебя — одиннадцать. Для меня — вечность.
— Ну да, — кивнул Гельмут, но тем и ограничился.
Вольфганг поднял стакан:
— Помянем Курта?
— Да, конечно. За Курта. Знаешь, я по нему скучаю. Я ведь его предупреждал: нет денег на приличный марафет — не употребляй вообще. Чертовски жалко. Хотя, может, оно и к лучшему. Не уверен, что он прижился бы в нашем новом славном отечестве.
— Не то что ты. — Вольфганг кивнул на золотой значок: — Похоже, ты вполне прижился.
— О да. Гнется и не ломается — это про меня. Я раньше других учуял, куда дует ветер. Допивай. — Гельмут снова заказал выпивку. — А ты, гляжу, все играешь. Очень рад, ей-богу.
— Сейчас, конечно, немного сложнее, — осторожно ответил Вольфганг. — Играю, где позволяют. Постоянной работы нет. Получаю лишь чаевые. Без ангажемента.
— Кончай, Вольфганг. Я ношу значок, потому что в этом есть польза. Но это не имеет отношения к моим друзьям.
Вольфганг отхлебнул виски. Лучше сосредоточиться на преходящей роскоши уже забытого напитка, нежели на унизительном факте: что бы Гельмут ни говорил, он не может дружить с евреем. И общается с ним лишь из милости. Как ни крути, они на разных общественных полюсах. Один — хозяин, другой — пес. Пусть хозяин очень добрый, собака останется собакой.
— А как ты? — наконец спросил Вольфганг. — По-прежнему…
— Педрила-сводник? О да, вовсю. Как никогда. Мои коричневорубашечные камрады обладают отменными аппетитами, и кое-кто — весьма экзотическими. Ей-богу, забавно: чем больше они поносят разврат, тем, похоже, сильнее его желают. А может, проверяют, так ли уж страшен черт. В исследовательских, можно сказать, целях. А как еще узнать, порочно ли разодрать задницу нищему безработному парню, мечтавшему лишь о хлебе и униформе? Только на личном опыте.