Шрифт:
1
Аркадия Дзюбина я услышал прежде, чем увидел. Это было в лесу. Я лежал под деревом. Немцы крыли из артиллерии. Пальба была ураганная и неточная. Все-таки голову поднять не хотелось. Грохот стоял адский. Он проникал, казалось, не только в уши, но и в глаза, в рот, в нос.
Часам к двум огонь вдруг прекратился. Какая тишина! И я замечаю, что листва на деревьях нежная-нежная, как всегда в сентябре под Ленинградом. Летают золотые жуки с тихим ворчаньем. В воздухе марево от жары, и солнце сквозь
В эту минуту я услышал пронзительный голос:
– Фрицы потопали обедать.
Другой голос, густой окающий бас:
– Сейчас ихни-то самолеты вылетят.
Первый:
– Чудак! В небе тоже обеденный перерыв. Ангелы и демоны тоже должны покушать.
Я насторожился. От этого голоса на меня повеяло чем-то бесконечно знакомым. Эти смягченные шипящие и гортанные, это полное пренебрежение к звуку «ы», этот шикарный «апашский» прононс – так говорят только в Одессе.
Я оглянулся и увидел двух бойцов. Они сидели на земле и набивали патронами диски ручного пулемета. Один был долговязый, с тонкими усиками на бледном лице. Маленькие глазки его смотрели насмешливо и надменно. Другой был огромен, прямо гигант. Своими тяжелыми руками он с неожиданной ловкостью производил те точные, аккуратные движения, какие необходимы для заряжения пулеметных магазинов. В грубом лице его было что-то детское.
– Очень рад познакомиться, – с южной учтивостью приветствовал меня долговязый. – Сидайте, пожалуйста, будьте как дома. А это мои второй номер, Александр Свинцов, более известный под кличкой «Саша-с-Уралмаша». Будьте знакомы.
Саша-с-Уралмаша пробормотал что-то невнятное.
– Смелей, смелей, Саша, дай дяде ручку. Вы его извините, пожалуйста, он очень робкий, он только с немцами смелый. Саша, дружок/ расскажи человеку, как ты притопал верхом на немце.
Бойцы, лежавшие там и сям в траве, засмеялись. Гигапт покраснел и буркнул:
– Трепаться-то брось…
– А шё такое? Это же интересно. Ну хорошо, скромность украшает юношей. Так, понимаете, мы как-то видим – из лесу чешет гитлеровский офицер. Прямо галопом, как призовой жеребец. А верхом на нем не кто иной, как Саша-с-Уралмаша. Возле штабного блиндажа Саша спрыгивает и докладывает командиру: так и так, «зацапал живьем офицера». А офицер стоит рядом, и сопит, и прямо весь в мыле. Правда, ребята?
Ребята смеялись. Саша-с-Уралмаша кидал по сторонам умоляющие взгляды. Мне стало жаль его.
– Так вы думаете, немцы сейчас обедают? – сказал я, чтобы переменить разговор.
Но долговязый неумолимо продолжал:
– А командир, значит, говорит: «А шё ж это вы, говорит, верхом на нем приехали?» А наш Саша отвечает: «А это для того, товарищ командир, шёб он не сбежал по дороге». Вот умник! Министерская голова ни за копейку пропадает.
Бойцы заливались хохотом. На войне любят смех. Он облегчает
– Экий ты пень, Сашка! – кричал он. – Знаешь что, отчисляйся к нам в дивизион, будешь у нас ребят потешать заместо циркового клоуна, честное слово!
Саша молчал. На большом лице его бродила мучительная улыбка.
– А ну, убери с него руку, – коротко сказал долговязый.
И так как артиллерист смотрел на него не понимая, долговязый пояснил:
– Это я тебе говорю, артиллерист: скидывай с парня свою лапку. Ясно?
И своими немигающими глазками он уставился в артиллериста с такой твердостью, что тот смущенно пробормотал:
– Будто ясно, – и отступил.
– Так его, Дзюбин! – закричали в траве. – Под натиском пехоты артиллерия в панике бежала, бросая материальную часть.
– Ну, ну! – закричал артиллерист хорохорясь. – Ты,
Дзюбин, не очень… А то, знаешь… как бы мы с тобой не стукнулись.
– Пожалуйста, – сказал Дзюбин гостеприимно, – пройдем в кусты на парочку слов. Там я с тобой поговорю по-одесски.
– Подумаешь! – сказал артиллерист – Видали мы ваших одесских.
Дзюбин вскочил. Его длинное тощее тело разогнулось с такой стремительностью, словно в нем не было костей.
В это время принесли почту. Разговоры прекратились. Бойцы лежали в траве и читали письма под вялое уханье артиллерии.
– Дзюбин Аркадий, тебе письмо! – крикнул кто-то.
Но Дзюбин не слушал. Он подошел к артиллеристу и сказал со зловещим спокойствием:
– Вот что, дружочек, ты мне Одессу не трогай. Ясно? Если я еще услышу такую вещь, так я из тебя сделаю бефстроганов. На месте. Не отходя от кассы.
Он яростно скрипнул зубами, и артиллерист, не говоря ни слова, исчез.
Дзюбин взял письмо и спустился в свой блиндажик. Через минуту мы услышали его голос:
– Вы слышите? Фугаска упала прямо посередке Де-рибасовской улицы! Это же одна такая шикарная улица на весь Союз, наша Дерибабушка! Ай-ай-ай! Слышите, они разбили памятник Пушкину на бульваре Фельдмана… Кошмар подумать, что вытворяют эти фашист» ские жабы!…
Долго еще гремел у себя в блиндаже Дзюбин. Саша-с-Уралмаша сунулся было с утешениями, но Аркадий напустился на него:
– Шё ты сравниваешь? Ну шё ты сравниваешь? Шё ты вообще видел в своей жизни, ты, деревенщина!…
Аркадий вошел в раж. Он припомнил Саше все его ошибки, все задержки пулемета, все неточности в корректировке огня. Заодно гиганту досталось и за его медлительность, молчаливость, за его тяжеловесное глубокомыслие – все, что так раздражало пылкий, нетерпеливый нрав одессита.
Из землянки пулеметчиков, доносились скрипучие крики Дзюбина:
– Почему это мне так не везет? У людей вторые номера как вторые номера. А у меня какая-то медуза, прости господи, заместо человека. Молчи, не возражай, не действуй мне на печенку!…