Два бойца (сборник)
Шрифт:
5
Связист поднял голову над своим ящичком и сказал голосом, полным ложной грусти:
– Штаб не отвечает, ваше благородие. Должно быть, повреждение линии.
– Ищи штаб! – закричал Врублевский.
Соломонов искоса посмотрел на прапорщика. Взгляд этот взорвал Врублевского. Он подбежал к Соломонову. Строго говоря, Соломонов не смеялся. Черты его были неподвижны. И все же где-то в глубине его худого красивого лица сквозила насмешка, черт его знает в чем: может быть, в некоторой прищуренности
– Вольноопределяющийся Соломонов, – крикнул прапорщик, – извольте не смеяться!
Соломонов встал. Он приложил руку к козырьку и в упор смотрел на Врублевского.
Врублевский был в исступлении. Дрожащей рукой он копошился в кобуре. Казалось, сейчас произойдет что-то ужасное. Но под спокойным, чуть презрительным взглядом Соломонова он все более охладевал и в конце концов сказал плачущим голосом:
– Вы думаете, что если вы кончили университет, то вы умнее всех?
Солдаты переглянулись. Всем стало неловко. Нет, опять сделано по-штатски.
В это время связист радостно воскликнул:
– Есть штаб, ваше благородие!
Врублевский схватил трубку.
– Говорит Иркутск… Да… У нас нет патронов. Пришлите нам патронов… Да что вы, оглохли?… Вам русским языком говорят: нет патронов… Ну вас к черту! Поставьте к телефону кого-нибудь потолковей… Что?… Извините, господин капитан, я не знал, что это вы. Но все равно, это не меняет дела, у нас нет патронов… Что?… Почему не нужны?… Ничего не понимаю…
И, отдав связисту трубку, прапорщик мрачно уставился в землю. Скучное лицо его стало еще скучнее.
Соломонов все понял. И когда Тихон вернулся с обедом, вольноопределяющийся сообщил ему:
– Будет атака.
Тихон не поверил.
– Разведки не было, – сказал он, – проволока не сбита.
Они принялись за суп. В нем оказалось необычно много мяса.
– Двойной рацион, – сказал Соломонов, – перед атакой.
Но Тихон не хотел соглашаться. Обилие мяса привело его в благодушное настроение. Все рисовалось ему в хорошем свете. Он болтал:
– Надо иметь понятие, дружок. Почему атаки не будет? Потому что у нас такой силы нет. На все надо иметь понятие.
Соломонов плюнул. Его раздражало это упрямство.
После обеда фельдфебель Негреев крикнул:
– Выходи получать водку!
Тихон смущенно отвернулся, но Соломонов схватил его за плечи и повернул к себе.
– Будешь спорить? – сказал он. – Эх ты, Ванька безголовый!
Тиша молча копался в вещевом мешке. Ему было досадно, что он оказался неправым. О самой атаке Тиша не думал. Немало их было на его двухлетнем солдатском веку. Ничего, сходило до сих пор. Он достал из мешка баклагу и побежал в блиндаж.
Соломонов разлегся на земле. Подложив под голову могучие руки, он мечтал. Он не пил и не курил, не путался с женщинами в прифронтовых городках, не дулся в карты с офицерами, как другие вольноопределяющиеся. Теперь, когда храбрость его больше
«Да, я вижу тебя. Совершенно ясно. Боже, какие добрые и красивые глаза! Ни одна фотография не похожа на тебя, потому что у тебя очень подвижное лицо. Подойди ближе. Еще ближе. Твои волосы щекочут мой висок. Это лучше всего. Приложи свою щеку к моей. Так. Она холодней, чем моя. Ты всегда была чуть прохладней меня. Мы видим одно. Как хорошо. Ты гладишь меня по голове. Еще. Еще. Отодвинься, я не вижу тебя, оттого что ты близко. Теперь вижу. Нет, и по отдельности все в тебе хорошо. Вот это. И это. И это…»
6
Тем временем Тихон прибежал в блиндаж. Там было полно солдат. Теснота страшная, все сбились в кучу, но каждый знал, за кем стоит. В дальнем углу горела свечка, неясно освещая мокрые стены. Испарения, махорочный дым, запах немытых тел – не продохнуть.
– А что, братцы, – испуганно спросил Тиша, – еще не кончилась водка?
И он принялся протискиваться в толпу.
Высокий солдат с грубым лицом, на котором вовсе не росли волосы, схватил Тишу за плечо:
– Куда лезешь? Становись, как люди, в затылок.
– Не бойся, Мишутка, – пробормотал Тиша, все протискиваясь, – я вперед тебя не пойду, мне только посмотреть.
Благодаря своей юркости он скоро достиг передних рядов и здесь остановился, внимательно и беспокойно глядя перед собой.
На ящиках из-под галет стояла четвертная бутыль.
Несколько пустых валялось рядом на земле. Каптенармус Назаркин – из бывших лавочников – отмеривал солдатам по полстакана водки. Некоторые сливали ее в манерку, но большинство тут же выпивало и, крякнув, пробиралось к выходу.
Бутыль была грязна, и в тусклом свете невозможно было разглядеть уровень жидкости. По этому поводу среди солдат царило большое волнение.
– Не хватит. Вот увидишь, не хватит.
– Нет, нынче, я слышал, много запасено.
– Пускай они отдадут мне долг за прошлые разы.
– Слышь, Назаркин, отдашь?
– Может, тебе, – сказал каптенармус, не поднимая лица, чистого, с подкрученными маленькими усиками, – может, тебе шампанским отдать?
В толпе засмеялись.
– Нет, каптер, – сказал Тихон ласково, – ты так не говори, водки должно хватить, она отпущена по ведомости.
Но каптенармус последний раз нагнул бутыль и крикнул:
– Баста! Вся. Расходись, ребята!
– Ну вот… – сказал кто-то и вздохнул.
– Опрокинь бутыль! – крикнули в толпе. Назаркин пожал плечами.
– Ей-богу, какой народ подозрительный…
Он опрокинул бутыль вниз горлом да еще встряхнул ее. Она была пуста.
– Постой! Погоди! – крикнул Тихон.
Он выхватил бутыль из рук каптенармуса и внимательно осмотрел ее со стороны дна. Даже пальцем ощупал.
– Ага, – сказал он удовлетворенно, словно нашел то, что искал.