Два апреля

Кирносов Алексей Алексеевич

– Я был несправедлив к этому пареньку, - медленно произнес Овцын.
– Катерок у него чуть покрупнее мотобота, несолидная с виду посудинка. Удивляло, как он не тонет под грузом пулеметной установки. Носится вдоль кавказских пляжей... Понимаете, все это не кажется серьезным стороннему наблюдателю... Я сказал однажды: «Кончай кататься на своем катере, найди

порядочную службу...»

– Это всегда так, - согласился Фролов, - Ушел человек, и тут-то нас охватывает раскаяние за все недоброе, что мы ему сделали. Теперь не исправишь, не извинишься. Поэт

сказал: спешите делать добрые дела. Спешите, люди, спешите, не откладывайте до удобного случая, ибо она на страже. Придет - и никакого доброго дела уже не сделаешь. Не успокоишь совесть цветочком на могилку. Не исправишь причиненного покойнику зла, придавив его гранитом с золотой насечкой. Спешите делать добрые дела... Когда шеф дуба даст, а этого ждать недолго, много народу в редакции потеряют покой и сон, ибо мотали мы его нервы совершенно беспощадно, а радовать не торопимся...

Фролов машинально сгреб все бумаги со стола в свой портфель, поняв, что сделал не то, удивленно поднял брови, потом, махнув рукой, сказал:

– Завтра разберу. Пошли, Иван Андреевич.

Овцын пришел домой печальный. Хоть и старался бодриться, Эра почувствовала неладное.

– Нет, нет, всё в порядке, - успокаивал он ее.

Никак не мог найти слов, которыми нужно сказать о том, что Володи Левченко уже нет. Утром поднялся первый, вынул из почтового ящика газеты, скомкал и спустил в лестничную шахту.

«Зачем так делаю?
– подумал он.
– Все равно узнает. Рано или поздно. Но лучше поздно...»

– Странно, что нет почты, - сказала Эра, заглянув в ящик.

– Будем завтракать без газет, - отозвался он.- Говорят, что так пища даже лучше усваивается.

– Пища хорошо усваивается, когда человек принимает ее в привычной обстановке, - улыбнулась она, выпивавшая утром порцию газетного чтива, как хронический алкоголик рюмку.
– Когда ты поедешь?

– Нынче. Зачем тянуть?

– Значит, в новогоднюю ночь я буду одна.

– У тебя много приятелей.

– Кому в новогоднюю ночь нужна дама на седьмом месяце?

– Пожалуй... Тебе привет от шефа. Он следит за твоими успехами и радуется.

– Как он узнал, что ты имеешь ко мне отношение?
– удивилась Эра.

– Я хотел спросить, но у него начался приступ.

– Впрочем, это пустой вопрос, - сообразила она.
– Раз он следит за моим творчеством, значит понимает, что капитан Овцын, про которого писала Эра, знает Эру, которая писала про капитана Овцына.

– Юре Фролову моя фамилия тоже не в новость, но подобная мысль ему в голову, кажется, не пришла.

– Юре редко приходят в голову мысли, не имеющие прямого отношения к работе. Он не особенно талантлив и не может позволить себе такой роскоши... Хочешь, я пойду с тобой в редакцию?
– предложила она.

– Не надо. Один я быстрее управлюсь.

Он опасался, что, выйдя на улицу, она прочитает газету.

– Знаю, чего ты боишься, - нахмурилась Эра, - Увидят тебя со мной и подумают, что я устроила тебе протекцию. Верно?

– Может быть, - сказал он, не думая об этом.
–

Да и вообще лучше собери мне чемоданчик.

– Пожалуйста, не думай, что ты мне чем-нибудь обязан, - сказала она, продолжая хмуриться.
– Ты все сделал сам.

– Я и не думаю, - сказал он.

– О чем же ты думаешь?

– Надо заехать в Ленинград, - сказал он первое, что пришло в голову.

– Я это знала, - согласилась Эра.
– Конечно, заезжай. Ничто тебе не мешает. Повидаешь маму, приятелей. Не забудь газету.

– Какую газету?
– вздрогнул он. Слово «газета» вертелось в голове с той секунды, как он проснулся.

– Как какую?
– изумилась Эра.
– С очерком.

– Захвачу, - сказал он.
– Но не думаю, что это обрадует ее так же, как

тебя.

– Неплохо бы и вполовину. Кстати, мои родители обрадовались.

– Ты успела там побывать?

– Мне нельзя там бывать, - сказала она и опустила глаза.
– Мы говорили по телефону... Отец впервые назвал тебя не матросом, а капитаном. Кажется, в его голосе промелькнуло почтение.

– Может быть, пора их еще больше обрадовать?
– спросил он.

– Не знаю... Глупо, конечно, но я страшно смущаюсь, когда думаю об этом. Постараюсь еще потянуть...

– Ты что, школьница, согрешившая со студентом?

– Если бы я тогда грешила, то не смущалась бы сейчас...

Он быстро получил командировочное удостоверение с очень солидными штампами и печатями, немножко медленнее получил деньги и, сопровожденный отечески-строгим редакторским напутствием, отправился в Аэрофлот и взял билет на ленинградский самолет. Опять впереди была дорога, и он чувствовал прилив сил, душа расправилась, как поднявшийся ввысь баллон аэростата, и весь он стал легче, освобождённее, будто невидимые, но прочные цепи вдруг упали с него. Придя домой, он не мог скрыть радости, как вчера не смог скрыть печали, и подумал, что здорово развинтился за последнее время - раньше он умел не выдавать чувств.

– Смотри не останься там плавать на каком-нибудь дурацком пароходе, - сказала Эра вроде бы в шутку, но в голосе ее слышалась обида.

– Чушь, - сказал он.
– Завтра же я смертельно затоскую по тебе. Днем я буду сжимать зубы и гнать тоску работой, а по ночам стану заливать слезами подушку, сунув в рот ее угол, чтобы заглушить рыдания и не беспокоить соседа по каюте.

Он смеялся, и она потребовала:

Терпеть не могу, когда ты паясничаешь.

Хорошо, - сказал он.
– И верно, не время паясничать...

Они собрались уходить, когда до вылета осталось два часа. Эра заглянула в почтовый ящик, вынула конверт, разглядела штемпель, произнесла тихо и печально:

– Из Сухуми. Странно. Он обещал не писать мне.

«Он не нарушил обещания, - подумал Овцын, - это письмо написал не

он».

– Я была уверена, что все копчено, - сказала Эра.

«Да, все кончено...
– подумал Овцын.
– Но не для тебя».

Она заглянула ему в глаза, спросила:

– Ты станешь читать?