Два апреля

Кирносов Алексей Алексеевич

– Да я не собираюсь скрывать. Но как такое расскажешь?.. Никаких внешних событий не было, кроме, конечно, самого первого. Все на ощущении... Ну, попробую. Может быть, вы поймете.

После его рассказа замполит долго молчал, постукивал пальцами по столу, вдруг спросил:

– А правда, что у древних китайцев была такая мудрость?

– Говорят, - пожал плечами Овцын.
– Лично и теперь думаю, что была.

– Жолондзю я впаяю выговор по партийной линии, - сказал замполит.
– Не за это, конечно, зачем трепать имена. Поводов и без этого достаточно.

– Может, лучше я ему по морде дам?
– спросил Овцын.
–

Все же это милосерднее, чем чернить документы,

– Гуманист ты, Андреич, - усмехнулся замполит.
– Не ко всякому, товарищ мой, нужно быть милосердным. Милосердие надо отпускать по очень тщательному выбору.
– Он снова поглядел на Овцына серьезно и сурово.
– А про морды ты теперь забудь. Иначе пропадешь. Одним махом загубишь всю карьеру. Ты уже не штурманишка, которому такое прощается.

В море вышли только в середине августа, когда задул ровный южак и синоптики сообщили, что освободился ото льда пролив Вилькицкого. «Освободился - это, пожалуй, не то слово», - думал Овцын, оглядывая сквозь редкий туман битые поля льда с отдельными крепостями айсбергов, теснившиеся в проливе между мысом Челюскина и замутненными туманом берегами острова Большевик. Но были разводья, и по ним два ледокола за трое суток вывели караван в море Лаптевых.

И снова, определив широту 77°44'5" и долготу 103°57'0", Овцын вспомнил 31 августа 1958 года, двадцать три часа пятнадцать минут по местному времени, как под его ногами вздрагивала, шаталась и гудела льдина, а оставленный полчаса назад пароход все падал и падал на левый борт, и над трубой еще вился парок, и болтались сорвавшиеся с оттяжек грузовые стрелы, и вдруг пароход сунулся вперед носом и, обламывая об лед мачты, трубу, вентиляционные раструбы, стрелы, - все это лопалось, трещало, разбрасывало по сторонам ощепье, - утюгом ушел под воду, унося две тысячи четыреста шестьдесят пять тонн груза. Тогда он отвернулся от черной полыньи, от товарищей, стал искать что-нибудь в ледяной пустыне и подсчитывать, сколько бы железнодорожных вагонов потребовалось для этого груза. Вышло пятьдесят пятидесятитонных вагонов, целый состав, полностью загруженный, - вот какая вышла катастрофа... Тогда он не вышел в море Лаптевых на океанском пароходе, а теперь вот выходит на озерном буксирчике... Море, коричневое от необыкновенного освещения, слегка штормило.

– Пошел бы поспал, Андреич, - сказал Левченко.
– А то я подумаю, что красуешься, из-за меня не сходишь с мостика.

– Думайте, думайте, начальник, - ответил ему Овцын, измотанный тремя сутками проводки.
– На то вам и голова приставлена.

Однажды он попробовал заснуть в каюте, добросовестно проворочался полчаса в койке, но ему все время грезилась клетка - он не выдержал, поднялся на мостик и улегся на диван. Тут он заснул спокойно.

Наступило тридцать первое августа, и в одиннадцать тридцать по времени сто третьего меридиана он оторвал взгляд от низин дельты Лены, которую огибал караван, поворачивая на юг, к Тикси. Он сказал старпому «командуйте» и ушел в каюту, потому что не хотел видеть море в одиннадцать сорок пять по времени сто третьего меридиана.

На столе, на видном месте лежала открытка, очень смешная открытка: из скорлупы выбирался желтый птенчик, а рядом зайчик с бутылкой молока, утка с лютиком в клюве, ежик и белочка с тортом, веселый медвежонок с голубым шариком и строгий петух - без ничего. А сверху солнце, гордое и довольное, как только что назначенный

министр. И тогда вспомнил, что сегодня его день рождения, потому что всегда вспоминал тридцать первого августа сперва пятьдесят восьмой год, а потом уже про свой день рождения.

– Милая Ксюшка, - сказал он.
– Это здорово! Ты, как всегда, отличный парень...

Ему стало радостно, и он пошел наверх, не дожидаясь времени, не думая, не вспоминая.

Навстречу шел древний ледокол, патриарх Тиксинского порта. Со всех судов взмыли ракеты и фальшфейеры.

– Вот тебе и иллюминация ко дню рождении, - сказал Левченко, обнимая его.
– Извини, Андреич, подарок за мной. Сейчас нету.

Овцын отпрянул. Ксения - это понятно. Ксения - это так и должно быть. Но откуда Левченко знает, что у него сегодня день рождения?

– Вы тщательно изучили мою анкету, - сказал он.

– Когда ты перестанешь дерзить?
– приподнял брови начальник перегона.
– Наказать бы тебя за непочтение. Ладно, держи. Вот откуда я знаю.

Он протянул Овцыну голубой радиобланк. Овцын медленно развернул сложенную бумагу, прочел: «поздравляю днем рождения жду целую и знаю где ты сейчас эла».

«Почему Эла?
– подумал он.
– Ведь должно быть Эра. Что это за Эла? Ах, да! Радисты и имени такого не слышали. Нелепое имя. Редкое. Откуда она знает, где я сейчас? Эра. Никак не приставишь ласкательный суффикс...»

– Ну, прекрати пока радоваться, Андреич, - сказал Левченко.
– С ледокола сигналят, чтобы нам подойти. Объяви швартовку.

«Титан» ошвартовался у борта широкого, как блюдо, ледокола. Какое-то важное начальство Ленского пароходства в немыслимо раззолоченных речных фуражках прошло в каюту Левченко. Овцын, обычно любопытный к таким визитерам, на этот раз не стал даже спрашивать, кто это, не сошел с мостика. Он прилег на диван, думая о том, что еще полтора суток плыть, суток трое сдавать судно, суток двое с половиной лететь до Москвы, да и то, если будет хорошая погода, а она в это время здесь как раз и портится. Неделя до встречи. Будет неделя, самая длинная в его жизни. Когда остается неделя до встречи, лучше не присылать радиограмму. Все время человек будет думать, сколько еще до встречи, считать часы, и неделя покажется ему самой длинной в жизни.

В рубку зашли люди. Он скосил глаза - Левченко и один из ленского начальства, лица у обоих красные, веселые. Движения чуть развязнее, чем положено таким важным авторитетам...

«Тяпнули», - подумал Овцын, не спеша поднимаясь с дивана,

– А вот и мой капитан, - слишком громко сказал Левченко.
– Морячииа хоть куда.

– Хоть на «Куин Мэри»?
– игриво спросил речной адмирал.

– Не посрамит, - стал мотать головой Левченко, - не посрамит!

– Ну что, едем дальше, Георгий Сергеевич?
– спросил Овцын.

– Руби швартовы, Андреич, выжимай все обороты!
– воскликнул Левченко.

Речник сказал:

– Имеем для вас сюрпризик.

– Знаю ваш сюрпризик!
– отмахнулся Овцын.- Идти до Якутска за зарплату по полярным ставкам. Дудки! Ищите другого, подурнее. Как ошвартуюсь, мгновенно давайте мне его. Сдам эту помятую лоханку и домой улечу. Трап на борт, швартовы отдать!
– скомандовал он матросам.

– Скажите пожалуйста, уже и помятая лоханка!
– вывернул голову Левченко, пытаясь посмотреть на Овцына сверху вниз.
– Раз дудки, так дудки Ничего не скажем!