Душеспасительная беседа
Шрифт:
Макаров сказал им:
— Но у вас в Штатах нет и поэта, подобного Маяковскому.
Осмотр музея надо начинать с пятого этажа дома, с зала, отданного детству. Старинные фотографии: отец в форме лесничего, мать, сестры, маленький Володя — черноглазый, чуть диковатый. В центре зала — стол с семейными реликвиями. Среди них бросается в глаза казачья шашка прадеда поэта, есаула Кирилла Константиновича Маяковского, и подорожная грамота на его имя, дающая ему право на проезд по всей территории империи.
Я —И снова фотографии на стенах: Кутаис, его улицы, гимназия, в которой учился Маяковский, преподаватели, товарищи-гимназисты, сам Маяковский, уже полумальчик-полуюноша. Первые большевики, которых он узнал и с которыми подружился, первые листовки — первые ласточки, возвещавшие революционную грозу 1905 года.
Из соседнего зала пятого этажа вы попадаете в комнату поэта. Если войти с парадного входа по лестнице, она расположена от прихожей налево, напротив коммунальной кухни.
Простой, удобный шведский стол, — не стол, а станок для письменной литературной работы. На нем чернильный прибор, баночка с тушью, краски. На стене фотография Ленина. Та самая, знаменитая, из поэмы. Старенькая широкая тахта. Единственный предмет роскоши здесь... блестящий никелированный электрический чайник. По тем временам он был роскошью. И опять стучат в сердце строки Маяковского:
Мне и рубля не накопили строчки, Краснодеревщики не слали мебель на дом, И кроме свежевымытой сорочки, Скажу по совести, мне ничего не надо!Спускаясь с этажа на этаж, вы как бы восходите по ступеням литературной славы поэта —от дореволюционных «пощечин общественному вкусу» буржуазных снобов, от литературных скандалов раннего российского футуризма к сближению с Горьким, к отрицанию империалистической войны, к безоговорочному и полному приятию Октябрьской революции («Просто пошел работать!»), к поэмам «Хорошо!» и «Ленин», к газетным стихам, к сатире «Бани» и «Клопа», к непостижимой по масштабам гигантской, гулливерской работе поэта — мобилизованного и призванного своей Революцией.
Даже тех, кто хорошо знает литературный путь Маяковского — его борьбу со всяческим «старьем» за новое по содержанию и по форме, революционное, классовое искусство, — этот музей потрясает. Потрясает прежде всего тем, что меньше всего похож на музей. Эти афиши, плакаты, рукописи с правкой, сделанной рукой Маяковского, его книги, статьи, призывы, «железки строк» — они живут не в прошлом и не прошлым, они обращены к нам. Они будоражат душу и вливают в нее чистый воздух эпохи, «разреженный дважды грозою двух революций».
Это ощущение на третьем этаже дома эмоционально закрепляет короткий фильм —
Я долго стоял у длинной — во всю стену — стойки с книгами Маяковского на всех или почти на всех языках мира («Парадом развернув моих стихов войска, я прохожу по строчечному фронту!») и думал о нем, о влиянии его поэзии на жизнь, на все развитие нашей литературы, на литературную работу его современников.
Как точно и хорошо сказал о Маяковском Иоганнес Бехер:
«Новое искусство никогда не начинается с новых форм, новое искусство всегда рождается вместе с новым человеком-коммунистом».
Да, он был новым человеком. Именно таким новым человеком и я воспринял его, когда бродил с ним по улицам Краснодара в 1926 году — сорок восемь лет назад. Он приехал в Краснодар читать стихи, и я, тогда местный газетчик, начинающий фельетонист, поэт, писавший не для печати лирические стихи, влюбленный в поэзию Маяковского и одновременно в стихи Блока и Бунина, познакомился с ним. Маяковский как бы излучал энергию Революции. Он был над бытом и вне быта. В своих воспоминаниях об этой встрече я впоследствии написал так:
«...я увидел поэта, ставшего мне бесконечно близким, как живого, таким, каким запомнил его по краснодарским встречам: высокий, ладно скроенный человечище с резким профилем, в оливкового цвета короткой куртке с серым каракулевым воротником размашисто шагает по солнечной улице веселого южного города упругим, бодрым шагом хозяина новой жизни».
Я знал такого Маяковского, и я рад, что снова встретился с ним — с таким же!
Гашек
Для того чтобы завоевать внимание и признание читателя, писатель — юморист и сатирик должен преодолеть два трудных барьера.
Первый барьер — барьер национального характера.
Ведь юмор каждой нации имеет свои конкретные, своеобразные черты и особенности, свою эмоциональную окраску. Русский человек смеется по-своему, а француз по-своему. Если писатель-юморист не смеется в унисон со своим народом, если в творчестве его не выражен национальный характер смеха, оно так и растечется по салончикам и кулуарным закуткам, будет осуждено на быстрое и безжалостное забвение.
Гашек взял первый барьер легко и свободно. Сейчас, когда мы думаем о чешском юморе, мы так и говорим: это Гашек. Когда я приехал первый раз в Прагу, у меня было такое ощущение, будто я на каждом шагу встречаюсь с Гашеком. Иногда это был Гашек-мужчина, иногда — Гашек-женщина. Но все они острили, шутили и смеялись в прелестной, спокойной, невозмутимой гашековской манере. Все — от моих новых друзей, чешских писателей-сатириков, наследников Ярослава Гашека, до подавальщицы в кафе. Она уронила тарелку. Тарелка разбилась. Чешка сказала, не поведя бровью: