Душехранитель
Шрифт:
Онемели все. Долго молчал хан. Вздохнул, кивнул и велел страже: «Повесьте эту кривую собаку на воротах города!»
Угрюм стал после этого Теймер-ленг. Нелюдим. Лютовал, много земель под себя подмял, много крови пролил, много сокровищ завоевал для ханства, да все не радовало великого хана. И позвал он к себе мудреца Цагена. «Что есть человек, Цаген? И почему спокойно жить на земле этой не может?» — спросил он, садясь на трон и растирая больную свою ногу, давным-давно раненную туркменской стрелой в битве под Сеистаном [46] .
46
Сеистан —
Подумал старый ингуш: стоит ли такие вещи гневливому владыке рассказывать? А ну как повесит на воротах, по примеру кривого Шир-Али, чтобы повадно больше никому не было язык распускать? Но решился. И таков был его рассказ: «Великий хан, в моем народе верят древним. Мы много кочевали, как и твое войско, но мудрость нашу хранят аксакалы… В незапамятные времена человек был Адат — единое целое. Са, Хжекхал и Кхарх правили в нем каждый своим наделом поровну. Са был светом, душой, искрой, сердцем, соединяющим «Дат» в человеке. Кхарх был телом, плотью, жизнью, которой облекался Са, приходя в этот мир. А Хжекхал был умом. И тоже, в свою очередь, соединял Кхарх и Са. Таков был человек — Са, Хжекхал и Кхарх вместе. Са верил в Хжекхал и Кхарх, те верили в Са. Но однажды пролил один брат кровь другого брата. И разделились Са, Кхарх и Хжекхал, разделились навсегда. И стал разбитый на кусочки человек «джуккхати», грешником стал человек, смертным стал человек, лаи, рабом своих страстей. Ищет он недостающие осколки — найти не может, забыл все… Потому и последний нищий теперь равен царю, а царь великий — нищему. И тот, и другой Путь ищет, чтобы стать Адат. Чтобы вновь стать Адат»…
Задумался Теймер-ленг: «Ступай, — говорит, — Цаген. Ступай, верное слово ты молвил, верю тебе». И унес с собою в могилу Великий Хромой великую тайну. И была то Истина Адат…
Старик замолчал, снова дал попить Роману. Слушали рассказ аксакала все рабы, находящиеся в хлеву. И только один, сосед Комарова, который с виду дремал, внезапно открыл глаза и спросил:
— Скажи, дед… Что же происходит в этом мире, если твой народ, знающий такие истины, воюет с нашим народом, знающим не меньше? Ты давно живешь на свете, много повидал… Что скажешь на это? Как объяснишь?
Старик понурился, согласно покивал головой:
— Плохо стало в мире. Русский брат брату-чеченцу глотку грызет, брат-чеченец русского режет и стреляет. Много стало «джуккхати». Люди превращаются.
— В кого превращаются, дед?
— Хуже зверей становятся. Зверь — он благородный, он сам живет и другим жить дает… Зверь — он Са, зверь сердцем живет, по закону мира живет. Зверь за золото играть не будет. Зверь играет, когда ему душа велит, глаз радуется, когда видит, как играет зверь… А человек — не зверь, он в нечистого превращается. В шайтана — мужчина, в гIам [47] — женщина превращаются…
47
ГIам — в чеченской мифологии — злой дух, предстающий в облике красивой женщины, очаровывающей людей и выпивающей у них душу. В некоторых мифах гамсилг (гIам) — синоним оборотня.
А Роман вспомнил, как подглядел однажды игру мальчишек аула, которые наслушались рассказов отцов и старших братьев. Они играли в бандитов. Один бегал с черной повязкой на лбу, другой удостоился от друзей прозвища «Басаев». Остальные должны были стать боевиками или русскими. Это все, что понял из их речи пленник. И уж только по смыслу догадался, что они горячо спорили о том, кому придется быть «гIазакхи». Чуть не до драки. Наигравшись, те, кого выбрали «гIазакхи» и кого, естественно, победили, от злости начали швыряться камнями в настоящих «ГIазакхи белхало [48] », «гIазакхи лай», а потом с визгом разбежались, когда парни-сторожа погнали их прочь, для острастки паля в воздух из винтовок,
48
ГIазакхи белхало — русские работники.
49
Эпсар — Офицер (чеченск.).
И как же отличался этот дед, аксакал, от наведывающихся в аул пришлых бойцов! Разного возраста (чаще молодые), громкоголосые, развязные, они вызывали страх не только у рабов, но и у самих селян. Аул замирал, матери побаивались выпускать детвору, восхищенную удалью гостей, на улицу, старики переходили на другую сторону дороги, едва завидев кого-нибудь из таких молодчиков. Их здесь не любили. Кто же любит страх? По законам гостеприимства, пришельцам не могли отказать в крове и угощении, не могли обойти улыбками, но хозяева делали это скрепя сердце и облегченно вздыхали, когда группа уходила дальше, в горы, или, наоборот, возвращалась оттуда, чтобы добраться до города. Еще хуже были «смешанные» отряды — местные и арабы…
Такой была жизнь Романа Комарова последние четыре месяца, и никто не мог бы предсказать, что ждет его и остальных пленных в будущем. По крайней мере, на глазах Романа хлев покинули только двое. Где похоронили этих умерших от болезни рабов, не знал никто.
И никто не знал, что те безымянные могилы навещает старик-аксакал. Он прикатил сюда большие валуны и положил их возле размываемых ливнями и постепенно зарастающих осотом и спорышом земляных холмиков.
А чуть занимался рассвет, здесь можно было услышать тихий-тихий напевный голос, читающий сунну: «Ля-илля-иллахи! Бисмиллахи рахмани рахим! Алхамдулиллахи вассалату вассаламу ала ашрафин вал анбияи вал мурсалин, Сайидина ва Набийина Мухаммад ва ала алихи ва асхабихи ачма’ин! Амма ба’д: ассаламу аллейкум ва рахматуллохи ва баракатуху!..» — и увидеть сидящего на пятках древнего старца, который, словно умываясь первыми лучами солнца, водил руками по своему иссохшему лицу…
Щебет птиц смолк. Из темной лесной чащи на узкую, едва заметную тропку вышел огромный серебристо-серый волк, огляделся по сторонам. На солнце наползла туча, и в желтых глазах зверя разлилась тоска.
(Мужской голос с сильным кавказским акцентом):
— Если бы не эта власть, то мы давно бы умерли с голоду. Деньги идут и к нам. Разве не удивительно, что мы сражаемся с российской армией, держа в руках российские автоматы и одетые в российский камуфляж, купленные у россиян на российские деньги?!
(Кизляр. Толпа людей на площади. Люди не слышат друг друга, люди возмущены и бурлят от гнева…)
Волк со всех ног бежал по склону. Сильные мышцы перекатывались под его мохнатой шкурой… Зверь несся все быстрее и быстрее, состязаясь с самим ветром…
(Люди кричат и размахивают транспарантами):
— Мы боимся своей армии!
— Москва — обман и ложь!
— Москва свою игру играет!
— Вывести войска из Дагестана!
Зверь одним рывком взлетел на уступ и повернулся, взирая вниз с края обрыва. Небо заволокло осенними тучами. Волк поднял морду и, прикрыв желтые глаза, истошно завыл.
(На грозненской площади со свергнутым памятником [ее новое название — площадь Шейха Мансура], мужчины в каракулевых папахах пляшут и громко вторят доносящемуся из репродуктора голосу певца. Это гимн Ичкерии):
Мы родились в ту ночь, когда щенилась волчица, Утром под рев льва нам дали имена. В орлиных гнездах вскормили нас матери, На тучах укрощать коней учили нас отцы. Нас матери родили для народа и отечества, И по их зову мы храбро вставали…