Душа
Шрифт:
– Слишком уж они радуются, что люди боятся… Я вот никому не сказал, даже тебе, Натали!…
Зазвонил телефон.
– Да, да, госпожа Луазель, он здесь. Ест кекс.
Оливье и впрямь ел кекс, но без аппетита, просто чтобы придать себе духу. Натали поглядела на него: сколько забот, ох, сколько же забот… Почти два года назад он явился к ним впервые, во время своего «бегства». Цыплячий пушок теперь исчез, Оливье был по-прежнему обаятелен, вырос, оперился, возмужал. И не говорит больше о своей невинности; слава богу, хоть с этой стороны все уладилось. И вот теперь новые угрозы…
– Ладно, – проговорила она, – не будем больше об ртом, приходи когда надо, хочешь
– Нет. – Оливье вспыхнул, всем детям Луазелей была свойственна эта способность легко краснеть до корней волос. – Нет, там вокруг леса, одни леса… Впрочем, я не убегу – это было бы недостойно с моей стороны!
XXVII. Вооруженные призраки
Оливье заглядывал к Натали ежедневно, а то и два-три раза в день. Иногда он оставался ночевать у Петраччи, и тогда Натали посылала Мишетту предупредить Луазелей, так как Оливье ни за что не соглашался пользоваться телефоном: он был убежден, что их телефонные разговоры подслушивают, и опасался полиции не меньше, чем тех, кто ему угрожал. Откровенно говоря, Оливье чувствовал себя героем драмы, расцвечивал ее как умел, переживал ее увлеченно, играл свою роль с вдохновением.
Все вокруг только и говорили об этих угрожающих письмах, о похищении. Оливье осаждали вопросами, лицей разделился на две партии: одни решили его защищать, а другие требовали его исключения… Сам Оливье пытался проявить стойкость, не терять голову, но он так же мало был создан для роли героя, как бумажный змей для роли космической ракеты. Реальность отнюдь не была его стихией, он с головой уходил в выдуманные истории, заранее переживал свое похищение, представлял себе, где это произойдет, сочинял диалоги. От этого кружилась голова. При столь непредвиденных обстоятельствах Кристо, возможно, был прав, что не хотел и боялся огласки. Натали делала все, что в ее силах, лишь бы внушить Оливье, что вокруг него идет нормальная жизнь, старалась отвлечь его, но отлично видела, что юноша весь во власти собственных фантазий… Он мысленно переживал необыкновенные приключения, а тем временем реальная опасность, возможно, подстерегала его.
Когда Мишетта объявила: «Натали, господин Луазель здесь! Пришел со стороны Дракулы…», Натали переполошилась. Рене Луазель еще ни разу у нее не был, никогда она его не видела. Он вошел: высокий, темноволосый мужчина, глаза черные, круглые, брови дугой, коротко подстриженные густые усики…
– Похитили? – Натали прижала руки к груди.
– Не думаю… Но он исчез…
Рене Луазель сел. Руки его свисали между колен, глядел он куда-то в угол, через голову хозяйки и подергивал плечом знакомым для Натали движением Кристо.
– Нет, не думаю, – повторил он. – Просто уехал потому, что не выдержал… Так или иначе все должно было прийти к какому-то концу.
В костюме из вельвета он походил скорее на лесничего, чем на инженера…
– Вы уверены?
– Нет, нет, ни в чем я не уверен… Самое ужасное, что нельзя быть полностью ни в чем уверенным. Есть все-таки один процент вероятности, что его похитили.
– Но все-таки один процент есть! – крикнула Натали. Рене Луазель поднялся.
– Да, – протянул он, – да… Жена уверяет, что, если бы он уехал по собственной воле, он оставил бы нам записочку… А вот я считаю, что он побоялся оставить записку, «вещественное доказательство»… Но все это из области психологии, а пока что я боюсь, как бы он не натворил глупостей… Надо знать Оливье – в это похищение он играл, как играют в индейцев!
– Посмотрела бы я на них в этом положении! – И Натали начала яростно скрести гребешком голову.
Рене Луазель опять уселся в кресло, с которого только что встал.
– Сейчас, мадам, я чувствую себя чудовищно ответственным за все и за всех… В наш дом политика входила беспрепятственно и в окна и в двери. Впрочем, я и не представляю себе, как бы могло быть иначе: отец мой был активистом, и я пошел по его стопам так, словно это само собой подразумевалось. Но Оливье вылеплен из другого теста, он слабее… Одних политика закаляет, других сбивает с толку… Она порождает истинных бойцов, романтиков и авантюристов… А Оливье, как вы сами знаете, романтик. Поэтому-то я и чувствую себя ответственным, будто я собственными руками свернул ему шею.
У Оливье были совсем такие же руки, как у отца, небольшие, красивые.
– Что же делать? – спросила Натали.
– Сам не знаю… Я уже обошел всех его друзей. А к вам заглянул отчасти для того, чтобы попросить совета… Жена ходила к Клодине, к подружке Оливье, к его «невесте»… У него их было уже несколько, но жена уверяет, что Клодина его последнее увлечение. – Он улыбнулся, забыв на минуту о своей тревоге. – Возможно, Клодина знает, где он. Дениза еще не вернулась.
– А полиция?
– Нет… Рано еще… Не хочу ничего осложнять ради самого же Оливье… А вдруг он вернется.
– А вы не пытались встретиться с Дани, с супермужчиной?
– По-моему, они уже давно разругались, но вы подали мне прекрасную мысль. Впрочем, не знаю, где он околачивается… А что, если позвонить его родителям?
С каким-то лихорадочным нетерпением – и откуда только оно взялось! – Рене Луазель оглядел комнату, ища телефонную книгу.
– Она в магазине, – сказала Натали, – там и телефон. Вот сюда, в эту дверь…
– Нет, – объявил Рене Луазель, вернувшись, – по-моему, они не в курсе дела… Они меня просто обругали.
Он стоял, бессильно уронив руки, высокий, чернобровый, растерянный, со страдальческим взглядом… Очевидно, в обычное время он не прочь посмеяться… Из всех детей на него со временем будет похож один только Малыш.
– А возможно, они все-таки вместе?
Натали старалась уцепиться хоть за эту надежду.
– Нет, мало шансов, они больше не встречаются. Оливье разочаровался в Дани. Простите меня, мадам, но с нашим семейством у вас столько хлопот… Если бы только вам удалось вернуть нам Оливье, как в прошлый раз! – Рене Луазель вынул носовой платок, вытер лоб, кончики пальцев. – Бедный малый, он просто не мог больше ждать, слишком развито у него воображение, ему не терпелось, пусть бы скорее все началось… Я уверен, он не смеет вернуться, ему стыдно. Он не будет знать, как объяснить свой поступок… Если он явится к вам, мадам…
– О нет! Я его стыдить не буду, – Натали даже негромко рассмеялась от такого предположения. – Он, ваш Оливье, и сам не знает, что с ним делается. Он также создан для таких историй, как я для вольтижировки… Мозги набекрень, и, простите, кишка тонка. Один бог знает, что он такое насочинит, лишь бы заслужить ваше уважение, лишь бы вы его не запрезирали. Он отлично знает, что в ваших глазах это слишком серьезное дело и тут играть комедии не положено. Должно быть, жить в Доме политического борца не так-то легко.