Душа Пандоры
Шрифт:
Она сделала жест рукой, приглашая сесть к столу, пока наливала чай и наполняла хрустальную вазочку с медом. На самом столе обнаружились остывающие тиганитес [3] и еще одна вазочка с толчеными грецкими орехами.
– Ты уговариваешь меня завести щенка последние пару лет. – Она запнулась. – У меня аллергия, но ты постоянно об этом забываешь.
Не упрек – простая констатация.
Рука застыла в воздухе, не донеся тиганитес до рта.
– Это у меня с рождения? – Деми поморщилась. От того, что она «это» произнесет,
3
Тиганитес – греческие оладьи с хрустящей корочкой. Их часто подают, густо поливая медом и посыпая грецкими орехами.
Элени кивнула, быстрым нервным жестом проведя рукой по волосам.
– Причем такая, которая не поддается никакой классификации. То есть она редкая… чрезвычайно. Я собирала информацию. Такие люди встречаются, но один раз за десятки лет.
– И в чем же именно проявляется ее уникальность? – медленно спросила Деми.
– Каждую ночь во время сна из твоей памяти стирается вся информация о тебе, о твоей личности. Все, абсолютно все прочее остается нетронутым или же вспоминается в течение дня.
Кухню наполнила напряженная, звенящая тишина.
«Как я реагировала раньше? Плакала? Долго отходила от шока?»
А ведь это «раньше» действительно существовало. Вся ее жизнь – постоянный цикл забвения и обретения воспоминаний.
– Ты росла почти обычным ребенком. Почти. Так же училась считать и писать, как и другие дети, давала куклам имена… Только свое постоянно забывала. Нас с твоим отцом это настораживало, но не пугало. А потом стало ясно, что с тобой происходит что-то неладное.
– Отец ушел из-за этого? – резко спросила Деми. – Он же… ушел?
Вывод сложился из воспоминаний об Элени, в которых та всегда оставалась одна. Нет, конечно, рядом находились коллеги, знакомые, приятельницы… И мужчины, которые, судя по взглядам, обращенным на Элени, были совсем не против стать Деми если не отцом, с чем уже опоздали, то отчимом.
– Да, но… – Мама растерялась. – Нет, не думаю. Господи, каждый раз говорить тебе об этом… Прости. У него другая семья, но он души в тебе не чает. Часто приезжает, постоянно интересуется, как у тебя дела. Просто… так вышло. Даже думать не смей – в этом нет твоей вины.
Деми кивнула, рассеянно глядя в окно. Теперь она припоминала рослого кареглазого мужчину, что разговаривал с мамой. Но не с ней.
С тех пор, как проснулась, она воскресила в памяти несколько человек и целый до тонкости прорисованный городок. Словно реставрировала старинную книгу, давая новую жизнь каждой из хрупких страниц, или строила замок из спичек – медленно, по одной крохотной детали. Однако любая попытка вспомнить, как кто-либо из так называемых знакомых обращается к ней самой, а не к ее родителям или посторонним, оборачивалась неудачей.
Деми была призраком в собственных воспоминаниях. Тенью, что отбрасывает человек, тенью, что лишь наблюдает за миром живых, но стать его частью не может.
– Если я просыпаюсь, уже себя не помня, значит, потеря памяти происходит во сне? А что, если…
– Не спать? Ты пробовала, милая. Это еще
Деми перевела взгляд на маму, требуя конкретики. Элени вздохнула, явно не желая расстраивать дочь еще сильней. Но она должна понимать: когда восприятие себя и мира размыто, словно картина с холста, на который пролили воду, ценна каждая деталь, каждый крохотный элемент пазла.
– После полуночи… С каждым часом ты начинала понемногу забывать. Сначала незначительные факты, потом – целые годы. Все, что воссоздавала на протяжении минувшего дня. И смотреть, как ты по кусочку теряешь себя… Это жутко.
Деми отодвинула тарелку. Аппетит пропал, так и не появившись.
– Пойдем, кое-что покажу, – мягко сказала Элени.
Вслед за ней Деми вернулась в спальню. Пройдя к тумбочке у окна, Элени выдвинула нижний ящик и поманила ее к себе. Ящик оказался полон крохотных блокнотов на спирали.
– Это все ты. Твоя история.
– Дневники?
– Что-то вроде, хоть ты не раз говорила, что вести дневник в твоем возрасте – это глупо. Там заметки о тебе, отражение твоего самопознания, понимания самой себя.
Элени улыбнулась улыбкой отстраненной, почти печальной, проведя пальцем по корешкам. Деми замерла, не дыша.
– Записи, случается, разнятся. Ты пишешь, что обожаешь черный цвет, а две страницы спустя радуешься, что купила роскошный красный топ, ведь твой цвет – красный. Ты подросток, это нормально. В одном блокноте ты говоришь, что обожаешь нежиться на солнышке, а в другом – тогда в Каламбаке была аномальная жара – просишь увезти тебя на север, – рассмеялась Элени. Заметив взгляд Деми, объяснила: – Каждый день ты разрешаешь мне их читать. И каждый день я предлагаю тебе сделать то же самое. Ты всегда отказываешься. Просто берешь чистые и начинаешь с нуля. Однажды я спросила тебя, почему.
– И? – заинтересовалась Деми.
– Ты сказала: «В этих блокнотах – лишь ничего не значащие для меня слова. Черные буквы на белом в синюю клетку фоне». Чтобы понять, кто ты такая, тебе нужно не прочитать, а…
– Почувствовать, – тихо сказала она.
Элени кивнула, ласково скользнув ладонью по ее руке.
– Вот почему каждый новый день ты берешь новый блокнот и заново пишешь свою историю. Сделай так и сегодня.
Деми кивнула. Из стопки чистых блокнотов («Купленных наперед», – подумала она с холодком в груди), выбрала один с черной обложкой и золотистым, красиво бликующим на свету абстрактным рисунком.
– Если хочешь, я побуду с тобой, – неуверенно сказала Элени.
– Все нормально. Правда. Но я хочу немного…
– Побыть одна.
И разложить по полочкам всю распадающуюся на неравные куски реальность.
Деми кивнула.
Дверь за Элени тихо закрылась. Деми окинула взглядом комнату, усыпанную стикерами, словно осенней листвой. Снимать не стала – еще пригодятся… И, вероятно, не единожды. Собственное бессилие вызвало глухое раздражение. Что ей остается, если медицина, по словам мамы, бессильна? Безропотно ждать новый день, который сотрет все воспоминания, точно торнадо – попадающиеся на пути хлипкие дома? Слизнет волной забытые на берегу вещи и схлынет, оставив вместо памяти чернильную пустоту.