Дурные времена
Шрифт:
– Да, – согласился я, передавая косяк, – не дороже денег.
Мы сидели в небольшом скверике, хотя сквериком это сложно назвать. Обычная детская площадка в Пуговишниковом переулке, так густо заросшем чахнувшими от пыли и автомобильных выхлопов деревьями, что при желании площадку, можно было назвать и сквериком, и парковкой. Пятница, почти утро, не самое оживленное время для детишек и их озабоченных мамаш, поэтому мы спокойно раскуривали косячок, не забывая время от времени поглядывать по сторонам. На всякий случай, как говорится.
Миша
– Не нравится, что разбрасываю?
– Нет, просто весело, – было лень объяснять подноготную смеха. Травка вступала в свои права.
– Слушай, Кот, отсыплешь немного? Катюхе обещал, – у Миши было такое просящее выражение, что стало еще веселее.
– Катюха? – Я сделал вид, что не могу вспомнить, – Кто это?
– Ну, девушка моя, – выражение его лица не менялось, оставаясь таким же жалким, как у просящих на паперти.
Мне было не жалко, но помучить Микки, как я иногда называл его, стоило.
– Миша, ты их так часто меняешь, что моя память уже переполнена твоими Катьками, Машками, Верками…
– Ну-у, – протянул Миша, и в просящем выражении лица мелькнуло что-то самодовольное, – не так уж часто. С Машей мы в прошлом году дружили, с Веркой…
– Да мне пофиг, – оборвал я перечисление знакомых девушек, – отсыплю, только не ной.
Миша посмотрел на меня, видимо, решая в каких словах изъявить свою благодарность, но вместо этого вдруг спросил:
– Кот, а чего у тебя нет девчонки? Сколько уже прошло после Марины? Месяц? Два?
Вопрос был не из приятных. Последняя девушка, с которой я встречался, неожиданно бросила меня, не объяснив причин, и лишь позднее я узнал, что она нашла какого-то крутого «папика», которого постоянно охраняли несколько человек.
– Не встретил свою любовь, – получилось как-то слишком пафосно но, уж как получилось.
– А ты вообще, можешь кого-то полюбить?
Я удивленно уставился на Мишу.
– Ты чего, Микки?
– Ничего. Просто я помню, что тебе было по фигу, что Маринка бросила тебя. Я бы так не смог.
– Это ты. У тебя всегда драма и разрыв селезенки, – выражение моего лица в этот момент было надменным, во всяком случае, мне хотелось, чтобы оно было именно таким.
– Я и говорю, что ты не способен любить. И вряд ли научишься этому.
– Нет, – что-то колыхнулось на дне моей вовсе не переполненной любовными историями памяти, – была у меня девушка. Давно. Мы даже любили друг друга.
– Да-а?! – Удивленно протянул Миша, – А как ее звали?
Я засмеялся, и хлопнул его по плечу:
– Не помню. Давно это было.
– А-аа, – кажется, он не поверил
Мы замолчали, думая каждый о своем. Не знаю, о чем думал Миша, но я пытался вспомнить, как звали ту девочку, смотревшую, как мы уезжаем. До сих пор помнились застывшие в ее глазах слезы…
– Слушай, Кот, мож, пожрем? – Микки перебил мои воспоминания и, в ожидании положительного ответа, заискивающе посмотрел мне в глаза.
– Сейчас? – Есть не хотелось. Честно говоря, вообще не хотелось что-либо делать. Вот так просто посидеть в тихом месте на улице, наслаждаясь последними теплыми днями бабьего лета, и ни о чем не думать, никуда не торопиться. Но Мишку недаром за глаза называли занудой. Хотя, кажется, я ему и в лицо говорил, когда особенно доставал.
– Жрать охота, с утра не ел, – для убедительности он даже потер плоский живот.
– Так еще ж одиннадцати нет! – Меня так тяготила перспектива тащиться куда-то, что я даже не пожалел нескольких слов для того чтобы этого не случилось.
– И чего? Это ты спишь до вечера, а я сегодня уже в восемь на ногах был. Съездил в Тушино, купил гидры, приехал…. Ну, Кот, давай сходим в эту вашу кафешку, тут же рядом, а?!
Зануда – он и есть зануда. Я понял, что посидеть он не даст и, вздохнув, тяжело оторвался от скамейки.
– Ладно, – я увидел, как у него загорелись глаза, – пойдем. Заслужил…
Мы дошли до кафешки, больше напоминавшую столовку советских времен, чем гордо светящееся на побитой временем вывеске слово «Кафе». Единственный плюс заведения был в том, что меня здесь знали и порой, в отсутствие клиентов, разрешали поиграть в бильярд на единственном, стоявшем в подвале столе. Бесплатно, разумеется.
Внутри царил полумрак, который можно было смело описывать известным выражением про выколотый глаз. Не знаю, кто решил, что в кафе все должны ходить, выставив вперед руки, чтобы не дай бог не врезаться куда-нибудь, но в этом заведении переплюнули самые полумрачные кафе в мире – в зале горела единственная слабенькая лампочка, освещавшая половину барной стойки и Люсю.
Люся это что-то! Более ленивую и нерасторопную официантку найти просто невозможно. Она была из Молдавии и в кафе работала только потому, что заведение принадлежало ее дяде, тоже молдаванину, давно пустившему здесь корни. Когда-то, на заре перестройки, он приобрел никому не нужное помещение с подвалом и устроил в нем кооперативное кафе, которое, по словам старожилов практически не изменилось за эти годы. Разве что стулья, имевшие обыкновение ломаться после какого-нибудь особо веселого торжества местной шпаны. В конце концов, он заменил стулья дешевыми, но тяжелыми лавками, убрав тем самым самую расходную часть своего предприятия, окончательно превратив его в заведение «только для местных», которым было чихать на интерьер и ходивших сюда исключительно ради дешевого бухла…