Дурные приметы

Пронин Виктор Алексеевич

— Суббота... Хорошо, — обронил охранник.

— Почему? — спросил Евлентьев.

— Свободная дорога. И в Москве будет свободно... За час доберемся.

— А ваш товарищ... Может быть, и его стоило взять?

— С ним все в порядке. Я посмотрел. В плечо его ранил тот подонок. Под мышкой пуля прошла, навылет... Болевой шок, кровь. Юра всегда бледнел от крови.

— Часто приходилось видеть? — спросил Евлентьев, чтобы не молчать.

— Случалось, — коротко ответил охранник. Первый раз на красный свет они прошли у Голицына, потом у Одинцова, потом

когда пересекли Кольцевую дорогу и были уже в Москве. Суетились у них за спиной гаишники, бежали куда-то звонить по своим радиотелефонам, но на амбала это не производило ровно никакого впечатления, он просто не видел ни светофоров, ни гаишников.

У Киевского вокзала он притормозил возле самого светофора.

— Будь здоров, мужик. О подробностях узнаешь из газет.

Едва Евлентьев захлопнул дверцу, как «Мерседес» снова рванулся вперед и уже через десять-двадцать секунд свернул на Садовое кольцо. Теперь до Склифо-софского ему оставалось не более пяти минут. А Евлентьев вздохнул опустошенно и, отойдя в сторону, присел на деревянную скамью. Не было у него сил спускаться в метро, бежать по эскалаторам, протискиваться в вагон. Ему нужно было побыть одному, прийти в себя. Он вспомнил, что вместе с умирающим банкиром уехала и его куртка. И не было ни сил, ни желания просчитывать, что осталось в карманах, какие такие следы там могут обнаружиться, смогут ли найти его...

Откинувшись на спинку скамьи, он закрыл глаза и подставил солнцу лицо. В ушах его до сих пор слышался шелест леса, голоса грибников, выстрелы — и тихие, напоминающие щелчок дверного замка, и автоматные очереди... В какой-то момент брови его сошлись к переносице, и тут же улыбка чуть тронула губы. А пуля, оказывается, навылет прошла... Это хорошо... Значит, никаких следов... Значит, в деле будут пули только из моего семнадцатого изделия. А семнадцатое изделие осталось в руках у мертвеца, лежащего рядом с клетчатой кепкой. И грибы мои не пропадут, там возле трупа столько грибников собралось... Все подберут.

Чуть приоткрыв глаза, Евлентьев увидел в слепящем синем небе четкий белый прочерк самолета. И только тогда вспомнил, что сегодня ему предстоит отлет в Грецию. Он повернул голову к башне Киевского вокзала, украшенной бронзовыми орлами, и посмотрел на часы. Было около одиннадцати. Значит, он успевал домой, на улицу Правды к Анастасии, значит, и в Шереметьево успевал, значит, и в Греции он будет этим вечером...

Анастасия стояла на пороге заплаканная, встревоженная, с трясущимися руками. Она пыталась что-то сказать, но слова произносила бессвязные, смазанные, истеричные какие-то. Евлентьев прошел в комнату и увидел, что все здесь перевернуто — выдвинутые ящики, разбросанная одежда, битая посуда на полу...

— Что случилось? — спросил он.

— Они позвонили и сказали, что от тебя... Я открыла... — Анастасия снова затряслась в рыданиях. — И я открыла...

— Ну? Открыла... Дальше?

— Они вошли... В масках...

— Сколько их было?

— Трое... И все в масках...

— Какие маски?

— Вроде шапочек с прорезями

для глаз.

— Так... — Евлентьев оглянулся, поставил на место перевернутую табуретку, закрыл дверцу кухонного шкафчика, сдвинул ногой в сторону осколки разбитой тарелки. — Когда это было?

— Часа через два после того, как ты уехал.

— Значит, я уже был на месте... Хорошо. Чего хотели?

— Они требовали деньги... Доллары.

— Сумму называли?

— Да... Пятьдесят тысяч.

— А ты?

— Я сказала, что они ошиблись адресом, что таких денег я никогда не видела даже в чужих руках.

— Так, — сказал Евлентьев и сел на табуретку.

— Ты что-нибудь понимаешь? — Анастасия все еще дрожала от перенесенных волнений.

— Да, думаю, что понимаю.

Значит, Самохин решил в это утро перестрелять кучу зайцев Убрать банкира, шлепнуть меня, вернуть деньги, а в понедельник легко и празднично, с улыбкой на устах, войти в свой кабинет, сесть в кожаное кресло и двинуться по жизни дальше...

Напрасно ты так, Гена, напрасно. Если выживет банкир, дай Бог ему здоровья, если сегодня я вылечу в солнечную Грецию, то твои планы явно нарушатся. А оттуда ему можно будет позвонить, поинтересоваться... За ним должок, вот о чем нужно помнить — за ним хороший такой должок. Иначе я просто вынужден буду начать охоту уже за ним, за лучшим своим другом, за кормильцем и поильцем...

— Мы никуда не поедем? — спросила Анастасия, глядя на Евлентьева заплаканными глазами. Слезы были даже на стеклах ее очков, и видела она Евлентьева скорее всего смазанным и расплывчатым.

— Да, мы никуда не поедем, — твердо сказал Евлентьев. — Мы полетим. Рейсом Москва-Афины... Сегодня. И в самолете нас угостят чем-нибудь. Мы выпьем и немного расслабимся. Нам обоим не помешает немного расслабиться. А вино будет называться «Афродита»... Или «Венера»... Какая разница!

— А деньги? Деньги они унесли с собой?

— Может быть, они что-то с собой и унесли, но не деньги, — усмехнулся Евлентьев. — Ладно... Суши глаза, собирайся, а мне нужно на минутку забежать к художникам...

— Ты не будешь там пить?

— Не буду, — твердо сказал Евлентьев. — Мы же договорились — выпьем в самолете.

...Самолет греческой авиакомпании оторвался от взлетной полосы Шереметьевского аэропорта точно по расписанию и взял курс на Афины. Он приземлился через три часа, когда в Афинах наступила ночь и город был залит золотистым светом фонарей. Они манили и обещали праздник.

Когда Евлентьев и Анастасия ступили на трап, в лицо им ударила теплая волна южного ночного воздуха. Они подхватили свои сумки и легко сбежали на разогретый за день бетон аэропорта...

Наверное, все так и было бы, все так и случилось бы, если бы не одно маленькое обстоятельство — если бы Евлентьев действительно воспользовался приглашением охранника и добрался до Москвы на «Мерседесе». Но это показалось ему рискованным, да и совесть не позволила — ехать в одной машине с умирающим человеком, которого он же только что и расстрелял...