Дурные приметы

Пронин Виктор Алексеевич

— Кто он?

— Самохин, — улыбнулась Анастасия. — Ты же ведь знаешь, что нам в это время никто не звонит.

Да, это был Самохин. Голос его казался глухим, но не равнодушным, в словах приятеля звучала неподдельная тревога.

— У тебя все в порядке? — спросил он.

— Вроде, — беззаботно ответил Евлентьев. — Дело сделано.

— Без накладок?

— Смотря что иметь в виду...

— С тобой ничего не случилось? Тебя никто не обидел, не оскорбил, не пытался что-то с тобой сделать?

— Так... — Евлентьев помялся, помолчал. — Легкая потасовка в подъезде и ничего более.

— Значит,

это был ты, — проговорил Самохин, и голос его на этот раз показался Евлентьеву каким-то мертвым, не было в нем никакого выражения.

— Какие-нибудь неприятности? — спросил Евлентьев.

— Можно и так сказать.

— А как можно еще сказать?

— Круче, Виталик, можно выразиться гораздо круче.

— Неужто смертоубийство? — усмехнулся Евлентьев, он, кажется, нарочно не хотел проникаться серьезностью разговора.

— Вот тут ты попал в самую точку, — проговорил Самохин. — Ладно, не буду портить настроение на ночь... Встретимся утром. В десять утра, на том же месте.

Годится?

— Вполне.

— Не опаздывай, — и не добавив больше ни слова, Самохин положил трубку.

Евлентьев некоторое время сидел молча с недоуменной гримасой, потом вопросительно посмотрел на Анастасию, словно она могла что-то пояснить.

— Что-то случилось?

— Темнит... Вроде неприятности какие-то... Похоже, он знает, что мне слегка по морде съездили.

— Что и требовалось доказать, — улыбнулась Анастасия.

— Знаешь, я начинаю бояться твоих предостережений. И тебя тоже. Слишком большой процент попаданий.

— Не надо их бояться, и меня бояться не надо... Я же на твоей стороне. А вот помнить мои слова... Не помешает. И меня тоже не забывай.

Анастасия принялась убирать посуду со стола, сваливать ее в мойку, потом затеяла эту посуду мыть. Евлентьев тем временем воевал с диваном — это была его ежевечерняя работа. То ли конструкция оказалась паршивой, то ли годы отразились на характере этого продавленного дивана, но только он ни за что не хотел раскладываться в тот самый момент, когда в нем возникала необходимость, и его приходилось встряхивать, пинать ногами, бить по рычагам, пружинам чугунными гантелями. Дело доходило до того, что Евлентьев, впав в бешенство, попросту приподнимал и снова бросал его на пол, а диван неизменно оставался изогнутым, как человек, которого в самый неожиданный момент настиг радикулит. И когда силы Евдентьева заканчивались и он готов был улечься на полу, что-то внутри дивана щелкало, он распрямлялся, делаясь ровным, гладким и вроде бы даже гостеприимным.

Утром все происходило в обратном порядке — диван не желал складываться и оставался ровным, несмотря на совместные усилия Евлентьева и Анастасии. Он напоминал человека, которого гипнотизер положил на две спинки стула — на одну спинку затылком, на вторую лодыжками. И вот он лежит на потеху всему зрительному залу, неестественно и жутковато...

Справился Евлентьев с диваном, все-таки победил, преодолел склочный его характер и, переведя дух, отправился в ванную. А когда вернулся, свет в комнате был погашен и только ночник у изголовья тускло светился в темноте. Диван был застелен, подушки взбиты и уложены, а Анастасия лежала под одеялом, и ее лицо освещенное ночником, было каким-то

встревоженно-значительным — ей с Евлентьевым предстояло совершить нечто важное, необходимое, к чему оба они стремились, но не всегда, не всегда их желания совпадали.

Сегодня совпали, это они почувствовали оба.

— Ну, наконец-то, — прошептала Анастасия и приникла к прохладному после душа Евлентьеву. — Я думала, что ты уже никогда не придешь.

— Пришел и буду приходить впредь.

— Хорошо бы, — проговорила Анастасия чуть слышно.

— Ты сомневаешься?

— В тебе, Виталик, нет... Не сомневаюсь. Но я не уверена, что обстоятельства хорошо к нам относятся.

— Думаешь, они в нас сомневаются? — Евлентьев нашел в темноте небольшую грудь Анастасии, накрыл ладонью твердый сосок.

— Проверяют, — прошептала Анастасия. — Испытывают. — Заведя руку за голову, она выключила ночник. — Лучшая музыка — это тишина... Лучший свет — темнота...

Да?

— Боже, как ты права... — Евлентьев нащупал губами прохладные губы Анастасии.

Едва Евлентьев вышел к назначенному месту у Белорусского вокзала, его окликнул Самохин — он сидел в «жигуленке» как раз напротив табло пригородных поездов.

— Старик! — крикнул кто-то за спиной, и Евлентьев почему-то сразу понял, что обращаются к нему. — Давай сюда, — Самохин распахнул дверцу. Едва Евлентьев сел рядом, машина тут же рванулась с места, сделала круг по привокзальной площади и устремилась мимо цветочного базара в сторону Тишинских переулков.

Попетляв по дворам, Самохин наконец пристроился у ржавых гаражей и остановился.

Заглушив мотор, он некоторое время сидел молча, наблюдая, как жильцы убирают мусор, оставшийся после зимы. Старушки скребли не просохшую еще землю, стараясь собрать в кучу перемерзшие листья, консервные банки, пластмассовые бутылки. Одна из старушек пыталась поджечь эту кучу, подсунув под них сырую газету, но мусор не загорался, и только жиденький дымок поднимался к голым еще деревьям.

Евлентьев молчал, не чувствуя себя вправе заговорить первым, искоса поглядывал на Самохина. Наконец тот повернулся к нему, коснулся его подбородка.

— Ну-ка, покажи, как тебя отделали... Ничего, узнать можно.

— Вчера вечером ты узнал бы меня с трудом.

— Человек, которому ты доставил пакет, позвонил мне и сказал... Все в порядке, дело сделано. Правда, в подъезде произошла стычка, остался труп. Он спросил у меня — не мой ли человек этот труп оставил?

— Не понял? — отшатнулся Евлентьев. — Какой труп? Чей труп?

— У тебя есть газовый баллончик? — спросил Самохин, продолжая наблюдать за старушками, безуспешно пытающимися навести порядок во дворе.

— Есть.

— Вчера он был с тобой?

— Да.

— А ну-ка покажи!

Самохин задавал вопросы так быстро, что Евлентьев едва успевал отвечать.

Невольно включившись в этот быстрый разговор, он механически вынул из кармана баллончик. Самохин бегло осмотрел его и вернул Евлентьеву.

— Все ясно... Нервно-паралитический. Такие баллончики запрещено не только носить при себе, но даже иметь дома под подушкой. Мужик, которого ты опрыскал, умер там же, на ступеньках в гидъезде. Ты еще не выехал из Одинцова, а он уже был мертв.