Дурная слава
Шрифт:
— Собака бешеная! — ухахатываются они. А я мечусь из стороны в сторону и никак не могу повлиять на этих одноклеточных. Мои злость и негодование перетекают в отчаяние, а отчаяние вмиг перерождается в обреченность. И я, как слабая маленькая девочка, уже готова забиться в угол и разреветься от безнадежности.
— Джон! Ну ты попала!
Но, собравшись, прогоняю предательские слезы, подступившие к глазам:
— Выродки! — рычу я на них. — Выпустите! Это не смешно!
И снова берусь за кирпич…
— Тебя выпустишь,
— Сиди лучше там, нам так спокойнее!
… замахиваюсь, но вдруг замечаю Антона.
Кажется, он еще не видит меня. Похоже, он вообще никого не видит! С привычно хмурым выражением лица, он проталкивается сквозь толпу, отпихивает локтем «наемного оператора» — довольно грубо, несмотря на то, что «оператор» девушка — и, оказавшись впереди планеты всей, застывает в двух шагах от вольера.
«Антон, миленький, где же тебя так долго носило? И почему ты допустил весь этот концерт?» — я смотрю на него умоляюще и жду, когда он высвободит меня.
Но этот самонадеянный наглец глядит на меня и улыбается. Улыбается… И его до одурения прекрасная улыбка выворачивает меня наизнанку.
Ему смешно! Он, как и эти выродки, смеется надо мной!
— Тони, не подходи! Она кусается!
— Ну-ка, тявкни что-нибудь, Джон! Тони еще не видел тебя в деле!
Ах, Тони не видел?!
И я, стиснув покрепче зубы, швыряю в этих уродов кирпич, чтобы тот непременно свалился кому-нибудь из них на голову. Но… мое оружие отскакивает от решетки и попадает по носу ни в чем неповинной, все еще скулящей в будке собаке.
Бедный пес! Прости меня! Прости! Прости!
А эти придурки корчатся от смеха:
— Эпическая сила! Джон прибила Тайсона!
— Тайсон, че ждешь? Хватай ее за…
— Ну все. Поржали и хватит, — твердым голосом пресекает всеобщий гвалт Антон, и улыбка сходит с его лица. Но я даже смотреть на него не хочу. Ведь он смеялся! Смеялся! Смеялся!
Я шарахаюсь, словно ошпаренная, в сторону и только искоса наблюдаю, как его загорелая мускулистая рука легко и без видимых усилий отпирает засов. Дверца с размаха распахивается, звонко бьется о решетку — путь открыт. Помедлив буквально секунду, я выскакиваю из вольера и, пряча глаза, бегу прочь. Видеть их всех не могу! Особенно его!
Не чувствуя ног, я вылетаю за пределы чужого двора, миную ворота и несусь по тропинке к своей калитке. Возле гаража меня останавливает накрытая «поляна» с морсом и закусками. Ненавижу! Рывком я сдергиваю плед и сбрасываю с него всю ту романтику, которую я, идиотка, приготовила! И хочу растоптать все-все бутерброды, как вдруг… меня кто-то крепко хватает за плечи.
— Эй, эй! Ты чего, Ковбой? — голос Антона врывается в мое взбудораженное сознание. — Тих-тих-тих-тихо! Хотя бы один бутер оставь.
21. Антон
Я
Я сдуваю с него невидимую грязь и, глядя на то, как бомбит маленькую стервочку, улыбаюсь. Но моей улыбки она не выдерживает.
— А ну верни! — кидается в драку. — Это не тебе! Не для тебя! — колотит меня она, но я успеваю проглотить сделанный ее заботливыми ручками сэндвич.
— А для кого? — пережевывая хлеб и сыр, с невинным лицом спрашиваю я. — Кому ты собиралась устроить свидание, прежде чем пошла на его поиски своим излюбленным, шпионским способом?
— Что-о? — еще сильнее вспыхивает она. — Я за тобой не шпионила!
— Нет? — приподнимаю бровь я. — А как ты тогда попала за решетку?
— Не твоего ума дела!
— Ладно, ладно, — прикрываюсь ладонями я, защищая себя от ударов. — Но ты все-таки признаешь, что оказалась в ловушке из-за меня?
— Из-за тебя всё в моей жизни пошло наперекосяк! — буйствует она с неопровержимым намерением избить меня до полусмерти.
Но я смеюсь. Мне приятны ее внимание и забота, и бутерброды, если бы Джонни не расшвыряла их по двору, пришлись бы кстати.
— Могу сказать то же самое и про тебя.
— Да-а? — распаляется она и, строя злобную гримасу, в буквальном смысле припирает меня к стенке гаража. — Значит, я порчу тебе жизнь?
— Ты перепортила все бутерброды.
— Не все! Один ты нагло сожрал!
— К твоему сведению, — мягко смеюсь я, не оказывая никакого сопротивления, — я голоден по твоей милости.
— По моей милости? — бунтует она и, кажется, не осознает, что дистанция между нами сократилась до неприличной.
А я смотрю на нее, смотрю и не могу наглядеться:
— Знал, что тебя ни на минуту нельзя оставлять одну.
— Вот и не оставлял бы! — трясет меня за грудки. Но тут же осознает, что прокололась, и стремится сбежать.
— Джонни, — почти шепотом смеюсь я. Потому что поздно. Потому что я уже обнял ее за талию, и теперь легким нажимом привлекаю чертовку к себе. И хотя мы и так стоим ближе некуда, мне и этого мало. Я желаю большего.
Она поднимает глаза. Она знает о моих желаниях все. Ее злющие губки пока еще напряжены и неподатливы, но дыхание уже сорвалось. И мне трудно сдерживать себя, трудно не давать воли рукам, когда она здесь. Рядом. Со мной. Когда я каждой клеткой тела чувствую ее всю, от и до. Мне хочется поцеловать ее, и я целую ее. Целую, будто в первый раз. Пробую на вкус, подступаюсь, словно к неприступной башне, нахожу все пути к неизведанной истине и сам отвечаю на ее безмолвный вопрос. Я твой. Ты моя. Навсегда.