Дурная слава
Шрифт:
— Я не собираюсь терять голову.
Ведь я не собираюсь терять голову!
Но эта банальная фраза звучит как-то неубедительно, я и сама прекрасно понимаю. А еще и двусмысленно: будто упрямый баран Антон и вправду мой парень. Смешно! Я вспоминаю, как он скакал по полю в сланцах и коротеньких разноцветных шортах — которые кое-кто тоже заметил и, чтобы скрыть свое восхищение, намеренно назвал их трусами! — и не могу сдержать в себе улыбку.
Но это не значит, что я вот так взяла и впала в блаженное отупение. Это не то! Это совсем-совсем
Он прилипала!
Он выскочка!
Он наглое развязное животное!
«Заеду за тобой вечером, Джонни!» — не слишком ли он самонадеян? Неужели приставала всерьез думает, что я так запросто сдамся?
И я, затаив в себе волнительное предвкушение новой встречи, проскальзываю мимо ворчащей мамы, ныряю в дом за недочитанной книгой, а потом снова отправляюсь на пастбище. Но, разместившись под любимой яблоней, лишь машинально переворачиваю странички — вроде бы читаю, бегу по строчкам глазами, но мысли далеко не о том.
Интересно, он фамильярничал на публику, потому что от природы такой, без башки, или же сознательно старался произвести впечатление неординарным способом?
Да каким неординарным?! Бунтарь! Варвар! Питекантроп!
Но стоит только вспомнить, как я беспомощно чертыхалась на его плече вчера, как разом с меня слетают все неодобрительные рассуждения. Я снова улыбаюсь, представляя его серьезное, без доли иронии лицо с нахмуренным лбом, густыми суровыми бровями, воинственным взглядом и жадными губами, которые нагло шептали мне всякие дерзости. Его уверенный, в меру низкий голос буквально шелестит по коже до сих пор, отчего по спине, рукам и ногам теплой волной пробегают мурашки. Я запрокидываю голову, закрываю глаза и втайне мечтаю… Но то, о чем я мечтаю, страшно раскрыть даже самой себе.
А к ужину наконец-то возвращается папа, и мы по традиции собираемся вместе за столом. Но я не могу насладиться тихим семейным вечером сполна, как привыкла наслаждаться прежде. Я постоянно отвлекаюсь на звуки, доносящиеся с улицы, на любой гул проезжающего мимо мотоцикла и даже автомобиля, я то и дело поглядываю на стрелки часов.
«Заеду за тобой вечером, Джонни!»
Вот черт! Ну почему я веду себя так, будто собралась с ним куда-то ехать, будто рада запрыгнуть к нему на сидение и вновь прижаться щекой к его широкой спине?
Нет, мне нужно успокоиться. И выкинуть его слова из головы. Я на подобное не подписывалась! А сама, распрощавшись с вилками, кружками и тарелками, кидаюсь к зеркалу. А потом на улицу.
Как узнать: по его мнению, уже вечер? Или вечер — это когда темно? Так и слоняюсь в мучительных мыслях из комнаты на террасу, а с террасы обратно в комнату. А проходя мимо мамы, отчетливо чувствую ее желание поделиться увиденным и услышанным за сегодня с папой. Она ловит мгновение, подбирает слова, гуляет по тонкой ниточке, вымеряя удобный шаг и нужное расстояние.
Но мама… папа знает гораздо больше тебя.
Папа в курсе, что мы с ним уже кувыркались.
Сумерки спускаются на поселок нехотя и будто бы даже боязливо, неспешно накрывают крыши домов своим прохладным серым полотном, аккуратно соскальзывают вниз и растекаются вязкими чернилами под ногами. Я сижу в самой что ни наесть темноте, в углу террасы, и не знаю, чем занять себя: ни задачи, ни фильмы, ни клипы, ни переписка с Юлькой не могут вырвать меня из мучительного плена ожидания. Я жду. Черт возьми, я его жду!
Но когда этот упрямый баран наконец-то показывается у калитки — с тихим рыком тормозит возле нее, — я не собираюсь даже поворачиваться в его сторону. Да что он возомнил о себе? Думает, я брошу все свои дела и с упоением побегу к нему?
Я давлю в себе приступ радости и желание, если не бежать, то хотя бы просто подойти, и демонстративно утыкаюсь в ноутбук.
— Я никуда не поеду!
— Тогда мне придется позвать тебя громче. Вот так, — он слегка поддает газу, и его мотоцикл начинает надрывно ругаться, вынуждая меня встать.
— Прекрати! — фыркаю я и кошусь на входную дверь. — Ты хочешь, чтобы кто-нибудь вышел?
— Я хочу, чтобы ты вышла ко мне.
— Ни за что!
Он снова нахально газует, поднимая пыль на тропинке.
Его самонадеянный вид и настойчивость, которую я давно оценила, провоцируют меня на улыбку:
— Ты не понимаешь?
Но он, кажется, не слышит:
— Не заставляй меня подключать к уговорам твоих родителей.
— Что? — мягко усмехаюсь я и в порыве несправедливости сбегаю с порожков. — А не слишком ли ты…
— Вот так-то лучше, — довольно улыбается он, не дав мне договорить. — А теперь иди сюда и прыгай ко мне в седло.
Я смеюсь:
— Ты серьезно думаешь, что я стану с тобой кататься?
— Кататься? — хмыкает он. — Если это еще одна твоя жаркая фантазия, то хорошо, я принял к сведению и отметил на будущее. Но извини, сейчас мы должны будем решить одно важное дельце, касающееся нас двоих. Так что садись и поехали!
— У меня нет с тобой общих дел!
Он ухмыляется. И не сводит с меня своих бесстыжих черных глаз, которые в буквальном смысле пожирают, раздевают, оставляя на коже жгучие следы:
— Ошибаешься. Есть.
Он дразнит меня! И снова проворачивает ручку на мотоцикле, тем самым заглушая всю ту тираду ругательств, которую я на него обрушиваю. А потом, прекратив газовать, с невинным лицом переспрашивает:
— Что ты сказала? Прости, я не расслышал.
Неожиданно для себя я оказываюсь в двух шагах от него, и теперь, когда это отчетливо осознаю, мне трудно отступить или отвести от него взгляд. Без шлема, верхом на этой железной бандуре, он кажется таким привлекательным, что я начинаю злиться всерьез.