Дурная кровь
Шрифт:
Размышляя так, Арне Сёдерстедт шагал по улицам этого самого города и вдруг понял, что вся длинная цепочка умозаключений родилась исключительно из его собственного глубокого чувства вины.
Какие же социальные стереотипы определяют наше представление о счастье?
Понятно, что счастье — это не пять комнат, в которых теснятся семь членов его семьи. Другой вопрос, имеет это значение или нет.
Сегодня детей отвозила жена, и Сёдерстедт мог позволить себе пройти от дома до работы пешком. Интуиция подсказывала ему, что в следующий раз такая возможность представится не скоро. Сразу
В лифте Арто Сёдерстедт посмотрел на себя в зеркало: “Вот и еще одно лето прошло без рака кожи”, — подумал он и постучал по деревяшке. Арто Сёдерстедт был по-старушечьи суеверен, считал, что такая кожа, как у него, бывает только у англичан и финнов и что загар ему категорически противопоказан. К четвертому сентября он с большим трудом решился наконец перейти от детского крема с максимальной степенью защиты к более легкому варианту солнцезащитного крема.
Да, что ни говори, осень он любил больше.
Хотя нынешняя осень его пока не радовала.
Еще во время расследования “убийств грандов” он перелопатил много материала о серийных убийцах и прочитал о них много лекций. Постепенно он стал думать и говорить об этом меньше, но теперь, судя по всему, ему придется вернуться к старому. Последний оплот шведской безопасности рухнул, и преступники мирового масштаба, как пишут в газетах, хлынули в страну. И это, похоже, только начало.
Дело в том, что кентукский убийца был его старым знакомым. В свое время он читал о нем и запомнил его. Одного из первых в длинном списке ему подобных.
Этот преступник вел себя странно и не соответствовал привычному образу серийного убийцы. Его отвратительные щипцы… Арне никак не мог понять, что именно его настораживает. Ему хотелось поговорить напрямую с агентом Рэем Ларнером из ФБР, но он не знал, как это сделать через голову Хультина. Ян-Улов был лучшим из всех начальников, с которыми Сёдерстедту когда-либо приходилось работать, но он не знал оборотной стороны деятельности судебной машины, с которой так хорошо был знаком Сёдерстедт. В свое время он считался ведущим адвокатом в Финляндии, и однажды ему пришлось защищать правого экстремиста, одного из самых оголтелых. Совесть взбрыкнула, Сёдерстедт бросил практику, переехал в Швецию, поступил, несмотря на достаточно солидный возраст, в Полицейскую академию, закончил ее и осел полицейским в Вестеросе. Сейчас ему пришло в голову, что прежний опыт защиты преступников может опять пригодиться. Чтобы поймать серийного убийцу, нужно уметь поставить себя на его место.
Он так увлекся мыслями о детях, родителях и серийных убийцах, что не заметил, как опоздал. Это было ему не свойственно. Поэтому когда он открыл дверь в “штаб”, все с удивлением воззрились на него, и он увидел, что вся группа уже в сборе, а на месте Хультина за кафедрой сидит и нетерпеливо барабанит пальцами Вальдемар Мёрнер собственной персоной.
От неожиданности Сёдерстедт расхохотался. И это было его ошибкой. Мёрнер выглядел безукоризненно, события в Арланде никак на нем не отразились, однако Сёдерстедт отныне попал в черный список. Бросив в сторону входящего короткий, но
— Я надеюсь, вы избавитесь от привычки опаздывать, Сёдерстедт, — желчно произнес он. — Перед нами стоит задача, равной которой нам еще не приходилось решать. Но tempus fugit[21], и мы меняемся с ним. Так что не будем зацикливаться на четырех жалобах из “Арланды” и продолжим заниматься расследованием.
— Четырех? — спросил Нурландер.
— Да, — с непроницаемым лицом ответил Хультин.
Мёрнер их не слышал, он продолжал, все больше воодушевляясь:
— Мне пришлось приложить много усилий там, наверху, чтобы дело передали вам, и я надеюсь, что вы оправдаете оказанное доверие. И, поскольку в данном случае необходима всемерная концентрация сил, от вас потребуется широта видения проблемы и глубина проникновения в ее суть. Проницательность руководства является залогом успешной работы. И есть все основания надеяться на то, что свет, брезжащий в конце туннеля, будет достигнут. Ваша тяжкая работа будет по достоинству вознаграждена. Делайте свое дело, не теряйте времени, ловите момент. Трудитесь, господа. И, конечно, дамы. Дама. Счастье Швеции в ваших руках.
С этими сакраментальными словами Мёрнер взглянул на часы и стремительно удалился.
В комнате стало тихо. Все молчали. После такой речи любое сказанное слово прозвучало бы крамольно. Любой звук был бы воспринят как вторжение в святая святых шведского языка.
— С такими друзьями и враги не нужны, — наконец тихо произнес Хультин, очевидно, пытаясь при помощи пословицы вернуть сотрудников к нормальному общению. Затем он продолжил:
— Я провел ночь с кентукским убийцей.
— Тогда мы знаем, где его искать, — подхватил Сёдерстедт, который так и не успел оправиться от происшедшего. Хультин проигнорировал его реплику.
— Результаты я обобщил и положил каждому из вас на стол. Материал огромен, и где-то в нем есть выход на Швецию. Мой анализ не дал ничего нового, но если у вас будет время досконально изучить материалы, возможно, вы найдете в них то, чего не увидел я. Боюсь, мы сможем выйти на его след, только когда он начнет действовать.
— А может, он решил выйти на заслуженный отдых и приехал к нам за этим? — сказал Нюберг, сам мечтавший о пенсии. — И мы будем до пенсии ждать, пока он начнет действовать.
Мысль о такой возможности грела душу Гуннара Нюберга. Во время охоты за “убийцей грандов” его ранили в шею. Врачи думали, что исполнитель церковных псалмов Нюберг больше никогда ничего не споет. Но после полугодичного лечения он все же вернулся в хор своей церкви в Нака — бас его даже стал более глубоким и звучным, а душу переполняло ликование — не от милости Божьей, хотя не исключено, что о ней он тоже много думал, — а от того, что голос сохранился и можно было петь. Щипцы, которыми кентукский убийца пережимал связки своим жертвам, были для Нюберга настоящим орудием дьявола, и он чувствовал, что принимает это дело слишком близко к сердцу, гораздо ближе, чем ему бы хотелось в преддверии пенсии. Проблема заключалась в том, что до пенсии ему было еще двадцать лет.