Дунькин пуп

Александров Николай Николаевич

Манипулируя рычагами, смахнув ушанку на самый затылок, что-то напевал Семен.

«Интересно, сколько у него патронов? — пытался подсчитать Шепелев. — Уже четыре раза стрелял…»

Ефрем Пантелеевич в очередной раз перевернулся к бочке другим боком, поплотнее запахнул полушубок и, не открывая глаз, что-то пробурчал сонным голосом.

— Не спится на ходу, Ефрем Пантелеевич? — обрадовался Шепелев возможности хоть немного поговорить.

— Да вот соображаю, сколько у него патронов осталось… Выходит, что есть еще один!

— Значит,

будем рассчитывать на один патрон, — сказал Шепелев.

— В магазине токма пять патронов, а стрельнул он четыре раза… — пояснил Ефрем Пантелеевич.

В кузове подозрительно запахло паленым, как будто горела изоляция на проводах. Шепелев перегнулся в кабину к Семену:

— У тебя пахнет?

— Однако, нет.

— Тормози, — неожиданно заорал за спиной таежник, — брезентуха горит! Опер, прыгай назад!

Рядом с раскаленной трубой выхлопа, обогревающей салон, развевались яркие языки пламени. Кусок горящего брезента упал рядом с бочкой. Моментально полыхнул жаром залитый соляром пол. Огонь стремительно расползался по всему кузову. Горело все: пол, стены, потолок.

Старик стремительно выхватил нож, располосовал пылающий брезент и выбросился наружу. Его валенки, прихваченные пролившимся топливом, пылали, как два факела. Он топтался в сугробе, пытаясь сбить пламя. Во все стороны от его ног сыпались искры. Из кабины стремглав вылетел Леверьев и начал судорожно пригоршнями метать в кузов снег.

— Начальник-то где? — пронзительно заорал Семен.

— Сгорит к чертовой матери…

Шепелев собрался было выскочить из кузова следом за Ефремом Пантелеевичем, но какое-то шестое чувство остановило его. Бочка! Если ее оставить в кузове — рванет. Отличный таежный пожар гарантирован. Зимой тайга горит не хуже, чем летом.

Он схватил бочку за дно, сунув руки в самый огонь, приподнял ее… Трос мешает. Надо его отцепить… Судорожными движениями открутил раскаленные куски проволоки, снова схватил бочку за самое дно, напрягся до треска в суставах, до ломоты в затылке и перевалил ее через борт. Прогоревший брезент не выдержал и, рассыпая снопы искр, бочка покатилась по снегу, оставляя за собой широкую колею. Следом за ней выпал и покатился по снегу комок пламени.

Ефрем Пантелеевич подскочил к Шепелеву и, оттащив его в сторону, накрыл своим полушубком. Даже сквозь овчину он чувствовал, как извивается уполномоченный.

— Отпусти, — прохрипел Шепелев. — Сбили пламя!

Едва встав на ноги, он посмотрел на свои руки. На черных, покрытых копотью и сажей кистях расплывались огромные пятна обожженной кожи.

Он сбросил на снег тлеющую шапку. На лбу обозначилась резкая белая полоска кожи.

— Милай, — сказал, словно выдохнул, таежник, — и щеки погорели…

— Сколько осталось до тракта? — превозмогая боль, запекшимися губами прошептал Шепелев, глядя на догорающий тягач.

Из- за останков вездехода понуро вышел Семен:

— Около

двадцати… Половину проехали, однако.

За его спиной, там, где раньше была кабина, раздалось несколько громких хлопков.

— И пукалку спалил? — презрительно спросил старик водителя. Тот угрюмо кивнул. Ефрем Пантелеевич сбросил рубаху.

— Лицо шарфом закутаешь, — назидательно сказал Шепелеву, — а руки бинтовать надоть. Ни в одну варежку их не всунешь. Отморозишь совсем.

Шепелев молча подчинился. Его руки, обмотанные сначала подобием бинтов из рубахи, а потом шарфом, разорванным надвое, походили на две огромные культи.

— Идти сможешь? — спросил Ефрем Пантелеевич, набрасывая вновь полушубок.

— Смогу, — с трудом ответил Шепелев.

Каждый шаг отдавался болью. Нестерпимо раздирало обожженное лицо. Шарф от дыхания стал мокрым, задубел от мороза, обжигал щеки. Километр за километром оставались за спиной. Распухшие от волдырей руки, казалось, распирали повязки.

Шепелев, опираясь на руку Ефрема Пантелеевича, продолжал идти. Впереди прокладывал дорогу Леверьев.

— «Сейчас, — уговаривал себя Шепелев, — только дойду до той сосенки, и можно будет отдохнуть… -

Он, шатаясь, доходил до намеченного ориентира и выдвигал новую цель. — Еще хоть немного… Чуть-чуть еще… Скоро будет привал, отдохну, и станет легче…» — хотя отчетливо представлял себе — легче не будет!

В глазах мутилось от напряжения, расплывались противные сизые круги. Он все больше и больше наваливался на таежника, который, превозмогая усталость, тяжело дыша, почти тащил его на себе.

— Все, — выдохнул Шепелев и упал лицом в снег. — Кажется, больше не могу…

— Погоди, опер, — Ефрем Пантелеевич наломал сосновых лап, сделал подобие подстилки и перетащил на нее Шепелева, — отдохни чуток…

Затеплился крохотный костерик из собранного Леверьевым валежника. Запахло дымом. Весело потрескивали сучья.

— Сейчас перекусим, — сказал Ефрем Пантелеевич, доставая из кармана сверток с остатками зайчатины.

— Только бы до тракта добраться, а там прямо в больницу тебя доставим…

— Сначала в милицию, — слабым голосом сказал Шепелев. Рядом на снегу сидел Леверьев.

— Отчего вездеход сгорел? — пристально посмотрел на водителя Ефрем Пантелеевич.

— Хвоя между брезентом и выхлопом, однако, загорелась.

— Хвоя, — неодобрительно передразнил таежник, — чего ж ты глядел? За один день, поди, не набьется…

Леверьев молчал, ковыряя снег ногой.

За спиной хрустнула ветка. Шепелев обернулся и медленно начал приподниматься на подстилке. Ему в лицо уставилась черная дырочка дула.

— Не смотри так, зенки повылазят! — хрипло, с угрозой пробасил подошедший.

Из- под мохнатой шапки на Шепелева смотрели злые глаза.

— Все ж довелось нам с тобой встретиться, оперок!

Не ожидал?