Дуэль
Шрифт:
И тогда, отправив оперативников дежурить у телефонов, решили сегодня же навестить старого вора.
Кроншпиль теперь жил на широкую ногу. В своем доме. Обветшалом, как и сам хозяин, но крепком, надежном.
Заместитель начальника горотдела брякнул металлическим кольцом по калитке, и со двора послышался сиплый лай свирепой, цепной овчарки. А вскоре и шаги послышались. Семенящие, усталые, шаркающие. И сонный голос спросил сердито:
— Чего надо?
— Открой, Афанасий!
Руки уверенно сняли с калитки крючок. Глянув на гостей, Кроншпиль бурчал недовольно:
— Носит вас нелегкая
— Заботы мешают. Не дают уснуть.
— Ну чего топчетесь, идите в избу. Я — за вами, — выглянул за калитку, огляделся, нет ли кого, и, торопливо набросив крючок, шмыгнул в дом следом за гостями.
— Ты, Герасим, от окна подальше сядь, чтоб не высмотрели ненароком, — попросил заместителя. И, глянув на второго гостя, усмехнулся: — Тебе, Петро, тоже по ночам не спится? А я думал, что, сделавшись начальником мусоров, вовсе бока отлежал. Ведь раньше ты грозой был. Жизни не давал никому. Эх-хе-хе. Сколько за тобой охотились. И я, грешным делом, тоже припутать хотел. Ан, твоя взяла… Ты меня накрыл. На целый червонец. В Воркуте я его отбывал. От звонка до звонка. Тебе ни разу не икалось?
— Не за тем мы к тебе, — перебил хозяина Петр, не удержавшись, добавил: — У меня против тебя тоже хватало каленых орехов.
— Знаю, знаю! Наказывали! Ну, считай, квиты! — перебил хозяин. И, оглядев гостей, спросил: — Чем обязан визиту?
— За помощью к тебе пришли. Как ты когда-то. Помоги, — сказал Герасим и вкратце сообщил о случившемся.
Афанасий слушал, не перебивая. Когда Герасим умолк, Кроншпиль сказал глухо:
— Не там вы искали. То и параше понятно. Себе заследили все. Теперь уж никто вам не сумеет помочь.
— Никто другой… Но хоть подскажи, где искать их стоит? — спросил Петр.
— Я с ними не кентуюсь давно. Но и закладывать, если б знал, не стал бы. Мне мой колган еще не помеха. Не держу его за парашу.
— Хватит, Афанасий, мне пустое говорить. Что с ними не связан — знаем, но куда исчезли — можешь предположить. И помочь сумеешь, если захочешь. Кстати, пробил я для тебя в исполкоме дело одно. Отдают под твой контроль подвалы многоэтажек возле горсада. Хозяйствуй вместе с санэпидемстанцией. Заодно и в горсаду наведете порядок, — вспомнил Герасим.
— На том — спасибо тебе.
— Благодарностью не отделаешься. Я знаю, какой навар возьмешь ты с каждого ханыги, прижившегося в подвале. Да и в горсаду будешь иметь немало. Даром такое не дают, теперь и ты нам помоги.
— Пойми, Герасим, я не свечусь на Шанхае много лет. Нарисуйся, враз заподозрят неладное. Хвост пришьют. Это, как два пальца. Да и не трехнут мне нынче, где кенты. Отколовшемуся ботать про фартовых — западло. О том и шмары секут.
— А сам где б искать стал, если б приперло? — спросил Петр.
— Сейчас безнадюга. Дело швах. За город — не сунутся. Там они слишком приметны.
— А в маскараде? — перебил Герасим.
— Бабьи тряпки — на миг. В них долго дышать не смогут.
— По фальшивкам?
— Их, эти липовые ксивы, в день не нарисуешь. А сам трехнул — слиняли все. Сколько транспорта надо? Да такую ораву всяк приметит. Им не то хаза — тюряга мала. Секешь, начальник? — глянул на Петра, усмехнувшись.
— Верно подметил.
— И там не шмонай! Своим хреново. Кто лажанутых отмазывать станет? На Сезонке их нет. Это верняк.
— Но в Охе им и вовсе нельзя оставаться!
— Да не в Охе они!
— А где же? — растерялись сбитые с толку Петр и Герасим.
— Неподалеку, конечно. А ну, вспомните, какой нынче месяц? То-то! Все ханыги, проходимцы, забулдыги и шмары не без вашей помощи общественно полезным трудом заняты. В тайге стланниковый орех заготавливают, для птицефабрики. С начала сентября вы их в добровольно-принудительном порядке из города выметаете. И там они — до самого ноября. Никто их не дергает, не проверяет, не шпыняет. Дышат вольно. И польза от того великая. В городе спокойно люд живет, а перхоть — тоже дышит не тужа. Никто им в мурло не плюнет — почему ужрался с утра? Иль на чьи набрался? Там они, сявок — за орехами, сами за карты иль выпивон. Там их не шмонали ни разу за все годы. И эта принудиловка — сущий санаторий, рай для ханыг охинских. Если б не зимние холода, они оттуда век бы не возникали. Вот только туда могла смотаться шанхайская «малина». Дух перевести подальше от ваших глаз. За эти пару месяцев многое изменится. Устанут постовые, оперативники. Измотаетесь, поверите, что удалось им на материк слинять, и смиритесь с очередной «висячкой». А они, к зиме поближе, отдохнув и успокоившись, вернутся в Оху. Вас к тому времени другие дела и заботы отвлекут, — рассмеялся Кроншпиль.
Возможно, ты прав, — подумав, ответил Герасим.
— Почему я уверен, так вы сами меня надоумили. Коль по лажовым ксивам иль под маскарадом, слиняли бы трое. Ну, пятеро кентов. Тут же — все. Конечно, иные вот-вот вернутся. Чтоб не оставлять Шанхай без глазу. Но нарисуются уверенные, что с фартовыми все на мази. Шанхай им не просто хаза, а и прикрытие, и большая кодла. А Шанхай фартовым — всем обязан. Воры его держат. Вот и секи.
— Но как найти их там, в тайге? Мы их в городе, под охраной прозевали. А там они без стремачей не живут. Половину шанхайцев на шухер поставят, — задумался Герасим.
— Если б хоть раз их там накрыли бы, понятно, не дышали б без атаса. А коль не случалось в тайге вашего брата, чего им дергаться? Дышат, как в своей хазе, даже файнее, — смеялся Кроншпиль.
— Но как их найти? — не унимался Петр, уставясь в лицо Афанасия.
— Это плево. Надо только засечь, где кайфуют фартовые. За них в тайге — шпана пашет. Законники — бухают днями.
— Наших ребят они знают. Каждого, в лицо. Это все равно, что на верную смерть их в тайгу послать. «Малина» быстро смекнет.
— Да и как мы узнаем, на каком участке приклеились законники?
— А у вас глаза на что? На стланниковые заготовки из Охи в тайгу ведут три дороги. Поставьте на каждой своих стукачей. Пусть приметят, по какой из них в тайгу водяру сявки возят на велосипедах. И хамовку. Там и есть. Фартовые нигде без водяры не дышат. Хавают не ровня ханыгам. Разницу эту и хорьку видно. Как засекут тропу, тогда и решайте, как брать станете фартовых. Здесь уж вам я — не хевра. И так лишку ботал. Грех на душу взял, своих засветил. Но большего из меня не давите.