Дублер
Шрифт:
– Тарелочка! Дожила, дождалась, милая! – победно провозгласила Шура со склеенной, как витраж, тарелкой в руках.
– Петрович. И ты давай к нам!
– Куда ж без Петровича?
Все встали вокруг нетерпеливо глядящего на часы Солнцева, включая эпизодниц, «бабарих» и рабочих. Володька подошел к делу основательно, готовил камеру на треноге, снять групповой портрет. Наконец оператор был готов, настроил обратный таймер и подлетел к группе. И только сейчас заметили, что не хватает главного.
– Подождите, а где Сергей Владимирович?
Все
– К нему там гости нагрянули, – сказал Петрович.
– Какие гости? – удивленно спросила Лиза.
– Родня ваша, стало быть, с родины, – пожал плечами Петрович.
– Нормально! Вовремя главное! Мы его тут все ждем! – поднялся возмущенный галдеж.
Рената расслабилась: родня – не пассия. А у Лизы взлетели брови. С какой еще родины. «Американцев» она знала, встречались раз в год-два, но особо близки не были. А насчет котловских она понятия не имела, может троюродные какие? К папе часто тянулись те, кого Лиза называла «попросители»: за протекцией, в долг попросить, словечко замолвить, пристроить, устроить…
– Ладно, Никита, давай в центр, а то сбежит!
Все сгрудились вокруг Солнцева, пока не сбежал, тарелку вручили. Защелкали селфи на мобильники. Эпизодницы и актрисы массовки тут же бросились постить себя с секс-символом по фейсбукам и инстаграмам.
Григорьева воткнулась взглядом в воскресший экран компьютера, но интересовал ее не Солнцев-звезда. Ее интересовала тарелка.
– Ну чего, нормально экран? Больше не глючит?
– Лучше б он глючил, – хмуро отозвалась Григорьева.
– Что такое? – склонился Иван ближе к плечу сгорбившейся в крутящемся кресле Григорьевой.
Та увеличила фотку – разборчиво показались имена на тарелке вокруг названия фильма «Свадьба лучшей подруги».
– Пожалуйста! Шапка у них. Все тут, и режиссер, и второй, и художник, и звук, и камера, и хлопа, и грим, и все ассистенты, вон даже шофера вписали.
– Продолжаешь за ними следить?
– Да от них захочешь спрятаться – не дадут. Полный интернет.
– Ну, поздравляю, – похлопал Ваня по плечу, – значит, премьера скоро.
– Вот хоть бы раз! – возмутилась Григорьева. – Хоть бы раз вспомнили, кто им сценарий писал!
– А тебе что – славы надо?
– Мне славы не надо! Меня просто бесит! Они шофера напишут, а сценариста – ни-ког-да!
Григорьева всерьез завелась. Как заводилась каждый раз при виде «тарелок», «экваторов» и «шапок» по своим сценариям. Читай – начала, середины и конца съемок. Григорьева всмотрелась повнимательнее в экран.
– Кстати, режиссера великого Доценко тоже чего-то не видно, – Григорьева удивилась, даже надела очки.
– Он, наверное, тебя испугался и спрятался, – предположил Иван.
Доценко действительно был не с коллективом. Они стояли вдвоем с Сашкой друг перед другом в молчании. Сашка ожидал, что Доценко спросит – сколько ему лет, или как дочку звать
– Мама вот, передала вам, – Сашка протянул конверт, он волновался, вышло неловко, содержимое конверта рассыпалось на пол – фотографии, письма. Сашка бросился собирать.
– Извините.
Доценко же просто наклонился, поднял конверт с маркой и замер. Свои письма, свой почерк он узнал.
– Заклеено, – как-то глухо констатировал он.
– Мама их не читала, – объяснил Сашка. И зачем-то уточнил – Никто не читал.
Он поднялся с колен со своими детскими фотографиями и теперь не знал, куда их девать. Доценко к ним интереса не проявил, свои держал письма. И молчал.
– Мама просила сказать, что извиняется. Ну вот. Вроде все передал.
Сделал дело – гуляй смело. Сашку разобрала досада на себя, что ползал тут на коленках, на фотографии свои, никому тут, похоже, не нужные, на этого мужика, который мог бы хоть что-то сказать: рад знакомству, как мать, как там погода на родине. Что-нибудь, чтоб прекратить это неловкое молчание. Сашка поискал глазами жену с дочкой, окликнул:
– Тань! Ну я все. Пошли отсюда.
Эх, жалко этой сцены не видела Григорьева. Ее немедленно охватило бы вдохновение, которого она давно уже не ощущала.
– Нет, правда, почему режиссера-то нет на шапке? На тарелке есть. А на шапке – нету, – задумалась Григорьева.
– Знаешь, на кого ты сейчас похожа? – рассмеялся Иван.
Григорьева заинтересованно развернулась – в очках на носу, с растрепанным пучком на затылке, в излюбленном черном свитере, с карандашом во рту (иногда он заменял ей сигарету).
– На Мориарти? – предположила Григорьева. Луиза Мориарти была ее любимой писательницей. Кстати, почему все думают, что Мориарти – мужик?
– На мисс Марпл. С лупой выискивает следы, чтоб уличить злодеев. И вот она обнаруживает – тарелку! В интернете! На самом видном месте!
Иван вошел во вкус, изображал в ролях, ему было смешно. Вообще с Григорьевой всегда смешно.
– Да иди ты! – замахнулась на него Григорьева.
– Что, даже чайку не нальете? Я ей тут компы чиню, – обиделся Иван.
– Иди сам да налей. Я тут еще позырю.
Она опять уткнулась в фотоленту.
– Ежики плакали, но кололись. Мазохистка, – бросил Иван, направляясь на кухню.
Григорьева прицелилась и метнула в него острым карандашом. Но тот успел увернуться. Стреляный.
Григорьева и вправду была похожа сейчас на старушку-сыщицу. Ссутулившись, близоруко всматривалась в экран, наблюдая за праздником, на который ее не звали. Ей всегда бывало жалко себя в такие моменты. Григорьева вспоминала, что она – фрилансер, что у нее нет ни стабильной зарплаты, ни оплачиваемого больничного, ни новогодних корпоративов, и никто не называет ее по имени-отчеству.