Другой
Шрифт:
– Он наябедит. – Нильс кивнул задумчиво. – Мы можем таскать их через каретный сарай. Откроем Дверь Рабов снаружи.
Нет ответа. Крыса продолжает есть. Нильс уступает. Холланд занят. И он упорен – если не хочет, то не хочет, и конец всему. Вдруг крыса перестала есть и свалилась в обморок, задыхаясь, будто ослабела от еды. Холланд бесстрастно наблюдал за ней. Голуби притихли.
– Что такое гермафродит? – спросил Нильс безо всякой связи.
– Что? – Холланд, который собирал сложные слова, как другие собирают марки или монеты (хотя и этим он увлекался тоже), был за миллион миль отсюда.
– Гермафродит. На аптеке висит афиша, написано, что они покажут настоящего,
– Не знаю, что это значит. Смотри сюда. – Холланд повернулся и раскрыл ладонь. Крыса свалилась на пол, потащилась вдоль полосы света, уткнулась носом в дырку от сучка, хвост безвольно изогнулся. Что с ней? Нильс смотрел вниз, на пятнистые доски пола, где солнце разлило потоки красного и лимонно-золотого сиропа вокруг его ног и вокруг мягкого белого тельца. Нагнувшись, он легко и осторожно поднял крысу, чувствуя на ладони слабое биение ее сердца и догадываясь, гадство, что с нею стряслось. Воды… Она хочет пить… Вода в мисочке была несвежая. Кинувшись отнести крысу к насосу, он замер в дверях, остановленный загадочной улыбкой Холланда. Брат отвернулся, опять уставился в окно, наблюдая, как мистер Анжелини нанизывает скошенные полевые травы на вилы и грузит в фургон. Нильс оставил его и, зажав крысу в дрожащих пальцах, под глухое трепетанье крыльев за спиной сбежал стремительно, задыхаясь, по ступенькам, но еще прежде, чем он успел спуститься, он догадался, что сколько бы воды ни было пролито, ничто не оживит крысу. Зверек никогда больше не напьется воды.
Бедная крыса.
3
Черт бы тебя побрал, Холланд!
В кладовке с инструментами Нильс нашел среди всякого хлама жестянку из-под печенья «Солнышко». Положил в жестянку крысу, закрыл крышкой, потом снял с крючка мастерок – он висел между ножницами с красными рукоятками, которыми мистер Анжелини подстригал розы, и резиновыми рыбацкими сапогами отца – и пошел в крохотный огородик при кухне. Рядом с наружной лестницей – дубовые ступени, белые перила, – ведущей на второй этаж. Вырыл мастерком ямку, опустил коробку и с молитвой медленно закопал ее. О, Холланд, ты выродок. Ты разбиваешь мне сердце. Эти пилюли из гаража миссис Роу – вовсе это не «Гро-Райт». Такой же дурной поступок, как с кошкой. Взгляд его невольно устремился за дорогу, к колодцу. Шкив ворота под конической кровлей заржавел от бездействия, бадья потрескалась и помялась, источник давно иссяк, и там, внизу, в темноте остались только грязные лужицы вокруг мшистых камней. И все это накрыто бетонной плитой, жабы греются на ней в лучах солнца, да безобидные полосатые змейки без помех меняют кожу; летом вокруг привольно поднимаются сорняки, и клевер пятнами пробивается на поросшей лавандой лужайке. Древняя, заброшенная гробница.
Он задумался ненадолго. Да, он знает, что еще нужно, – цветы на могилу, памятник мертвой крысе. Он побежал, нарвал охапку клевера. Кинулся в инструменталку за банкой для цветов, но тут краем глаза уловил движение в окне второго этажа. Занавеска шевельнулась. За ней можно было различить фигуру, наполовину скрытую оконной рамой; темные глаза на смутно белеющем лице пристально следили за ним. Будто белая лилия, расцвела на мгновенье рука и тут же увяла, исчезла, как паутинка на ветру, и занавеска задернулась.
Держа букет клевера перед собой, он отвесил низкий, комически-куртуазный поклон и отсалютовал букетом окошку. Потом двинулся по газону к лестнице. Посмотрел снизу вверх на дверь, затянутую сеткой от насекомых, и увидел ту же лилейную
– Нильс… – Вся трепеща, Александра Перри подняла мокрые от слез глаза, чтобы ответить на поцелуй сына.
– Мама, – улыбнулся он, легко касаясь кончиком пальца слезы, сбегавшей по ее щеке, – не плачь.
– Что ты, милый, я не плачу! – Каштановые волосы подчеркивали белизну лица, на щеках выступили пятна румянца. Сильно накрашенные глаза не портили ее, он был очарован холодным благоуханием ее кожи. Горьковато-сладкий, возникающе-исчезающий свет мерцал в ее взгляде, смесь боли и удовольствия, когда она повторяла его имя и накрашенные губы складывались в улыбку. – Это мне?
– Да, – смело солгал он, мимоходом глянув на свежезарытую ямку в огороде. – Клевер для тебя. – Он погладил ее по щеке, замер в ее объятиях, чтобы продлить непривычную для обоих близость. Потом откинул голову и посмотрел на нее. – Мама! – воскликнул он изумленно. – Ты сошла вниз! Ты опять спустилась по лестнице.
Она улыбнулась.
– Да, милый. Это не так… не так трудно. Я смотрела на тебя, ты копал там этим мастерком. Знаю, не говори мне, еще одна птичка, еще одни твои похороны – малиновка или, может быть, иволга? И потом, когда я увидела, как ты рвешь клевер…
Клевер, думал он, клевер для крысы. Сам ты крыса, просто грязная крыса! Цветы дрожали в ее руках. Если бы этого хватило, чтобы заставить ее покинуть свое убежище, она получила бы весь клевер, какой он только смог бы найти, бушели клевера, кипы, вагоны.
– Как ты себя чувствуешь, мама?
– Неплохо, милый, мне хорошо. – Прижав палец к губам, она взяла его за руку.
Вместе ушли они под раскидистый конский каштан, где двухместная качалка пряталась под рваным парусиновым тентом. Она томно опустилась на дощатое сиденье, он сел напротив и, подчиняясь молчаливому приказу, взял ее за руку, его серые глаза искали встречи с ее карими, но взгляд ее беспорядочно блуждал по окрестностям, губы бессмысленно шевелились, ум перескакивал с предмета на предмет.
– Что ты делала сегодня? – спросил он, пытаясь поглаживанием успокоить ее руки.
– А… – Она чуть заметно вздрогнула. – Читала.
– Ты начала «Добрую Землю»?
– Да. Перламутровый олень. Это про Китай.
Он кивнул.
– Мисс Шедд говорит, тебе должно понравиться. И она обещает оставить для тебя «Антония Беспощадного», когда его сдадут. Говорит, тебе хватит на целый месяц. – Он замолчал, улыбаясь, она с обожанием смотрела ему в глаза.
– Нильс, милый, ты такой заботливый, ходишь для меня в библиотеку все время. – Ему нравился ее хрипловатый голос – будто у актрисы, не то что у других матерей.
– Мне не трудно, – сказал он. – Мне нравится это делать. Мисс Шедд говорит, в нашей семье читают больше всех книг в городе.
– А что Ада читает? – Никто в семье не называл ее мать иначе как Адой.
– На этой неделе ничего. Она вишню консервирует. Я взял новую Агату Кристи для Торри.
Торри, старшая сестра Нильса, жила в родительском доме вместе с молодым мужем Райдером Гэнноном, и оба за месяц прочитывали уйму книг: она в ожидании первенца пристрастилась к детективам, он изучал сельское хозяйство, подумывая втайне о возрождении фамильного лукового промысла.