Древо миров
Шрифт:
— Почему же? Я так изменилась? Разве что похорошела… Ладно, если хочешь, можешь называть меня госпожа Ишшу.
— Ты… дух?
— Фи! Дух! Вот еще.
— Богиня?
— Ну… может быть. Тебе этого знать не нужно. И я здесь не для того, чтобы наводить морок или щекотать тебя до смерти. Да брось ты, в конце концов, свою дубинку, смешной человечек!
Тут только рыцарь заметил, что до сих пор сжимает в руке тяжелую ножку. Еще он заметил, что виконта нет в комнате.
— Ему стало нехорошо в отхожем месте, — объяснила госпожа Ишшу. — Видно, переел за ужином. Ладно, нам пора.
— Куда это?
Дагеклан уже несколько привык разговаривать, не раскрывая рта.
— В Тарантию, конечно! Помнишь,
— Да.
— Ну, так вот он.
Рыцарь осмотрелся, но коня нигде не увидел.
— Да, глаз у тебя не зоркий, — сказало ночное видение. Потом добавило по-немедийски: — Конь — это ты, мой милый.
Тут Дагеклан метнул обломок баронской мебели. Гвоздь, которым ножка прежде крепилась к сиденью стула, торчал, словно наконечник копья, и рыцарь надеялся, что железо окажет на потустороннее существо нужное воздействие. Он ошибся: с несвойственной полной женщине ловкостью Абегальда (или госпожа Ишшу, кто их там разберет) схватила летящую ножку, перекусила пополам и выбросила в окно.
— Ого, — сказала она, сплевывая на пол щепки, — если ты и конь, то необъезженный. Иди-ка сюда, жеребчик…
«Это сон, — думал Дагеклан Железная Рука, откидывая одеяло и шлепая босыми ногами к упряже, — конечно, сон! Ни одна ведьма не устоит против серебряного амулета, не говоря уже о железном гвозде… Небожительница, правда, устоит, но что делать здесь небожительнице?»
— …И ничего зазорного тут нет, — говорила тем временем Абегальда, прилаживая ему на спину потник и тяжелое седло, — рыцарь всегда должен служить даме, хотя бы и лошадью. Потерпи, дружок, как только вернемся, я тебя отпущу, и немедийку отпущу, мне в ней скучно. Так, затянем подпругу… Я сменила подпружку, старую-то баронет коварный ножичком подрезал… Вот так.
Она уселась верхом, закутавшись в попону.
— Надо же было этой дуре рот открыть! Ох, людишки, беда с вами, один колдует, толком не умея, другая рот не вовремя открывает. Теперь вот придется в телесной оболочке назад лететь, чтобы со своими встретиться. Холодно, ветрено — бр-р! Сюда искрой прилетела, а отсюда — девой голой!
И госпожа Ишшу снова захихикала.
…Никто и никогда не узнал об этом приключении рыцаря Железной Руки, ни один тровер не сложил о нем складной баллады: Дагеклан до конца своих дней хранил тайну ночного полета. А зря: лишь поэт, одаренный талантами свыше, способен достойно описать осеннее звездное небо, серебряный челн луны и странную всадницу, летящую в сполохах золотого огня среди облаков — над темными полями, над снежными вершинами Немедийских гор, над огнями селений и сверкающими нитями рек…
Многие говорили потом, что видели в эту ночь над Аквилонией падающую звезду.
Глава шестая
Король
Что видишь ты в зеркале, мой друг?
Он отвечал: вижу себя.
А что ты видишь в себе, мой друг?
Он отвечал: снова вижу зеркало.
Королевский дворец был самым большим и величественным зданием Тарантии. Возможно, иной знаток архитектуры из Зингары или Аргоса и морщил нос, поглядывая на скопление разновысотных построек, составлявших дворец властителя самой мощной из хайборийских держав, но вслух высказывать свои сомнения никто не осмеливался. Раньше, когда тарантийские мудрецы устраивали шумные споры по всем вопросам бытия и духа, иные зодчие разражались длинными речами, сравнивая дворец с палаццо и поместьями южных стран, намекая на излишнюю мрачность строения и несоответствие составляющих его частей.
«Как?! — восклицали тогда академики, взмахивая рукавами длинных черных мантий. —
Несогласные многозначительно переглядывались: с их просвещенной точки зрения сочетание офирской лепнины и мессантийских портиков говорило об отсутствии тонкого вкуса, а пышные капители высоких колонн никак не вязались с триглифами и метопами кофийского фриза и слишком тяжелым, сделанным из красного мрамора антаблементом.
Относительно же золотых львов расхождений не возникало: статуи, выполненные аргосским ваятелем, знаменитым маэстро Пиццоли да Мессано, поражали мощью и служили достойным обрамлением величественных церемоний, когда, в окружении вельмож и рыцарей, облаченный в шелк и бархат, старый король являлся перед народом в дни праздников и торжеств. Тогда его сопровождали прекрасная королева Зенобия, юный принц Конн и верные соратники, среди которых блистали полководцы Троцеро и Просперо — их мечи принесли Конану Великому немало славных побед. И ударяла в щиты королевская гвардия — бесстрашные Черные Драконы в высоких гребнистых шлемах, и приветствовал государя их начальник, преданный Паллантид…
Те времена отошли в прошлое. Зенобия умерла, Конан — киммериец отправился в дальние странствия, а наследник, на чьи плечи легла вся тяжесть государственных забот, появлялся теперь на крыльце в окружении совсем других вельмож.
Конн статью и силой вышел в отца: те же черные волосы, синие, как небо, глаза, могучие мускулы, гордый поворот головы… И все же в облике его читалось нечто иное, унаследованное, должно быть, от матери: черты лица более мягкие, взгляд не столь пронзителен — в нем редко загорался огонек безумного бешенства, приводивший в трепет тех, кто имел счастье (либо несчастье) лицезреть вблизи его отца, короля — варвара, завоевавшего трон Аквилонии многие годы назад…
Конн откинул со лба черную прядь и усмехнулся. Он разглядывал свое отражение в до блеска начищенной поверхности круглого щита, висевшего на стене залы. Во дворце, конечно, имелись зеркала — из благородных металлов, стали, горного хрусталя, в богатых золотых и серебряных рамах, а в спальнях висели попроще, из олова и меди — но он любил вглядываться в этот щит, в неясные глубины металла, несколько искажавшие отражение и делавшие его слегка размытым. Даже старый Эвкад, ведавший описями оружейной, не мог с уверенностью сказать, откуда взялся этот щит, из какой страны света он привезен и из какого материала сделан.
Молодой король слегка коснулся пальцами гладкой холодной поверхности. Пожалуй, отец не одобрил бы его прически. Длинные локоны разделял прямой пробор, их слегка завитые концы падали на отложной воротник камзола, расшитого бисерными узорами. Мода на камзолы и короткие широкие штаны с прорезями пришла из Зингары, подвластной ныне Аквилонии, — отец никогда не жаловал тамошних щеголей. «Ты стал похож на своих царедворцев, сын, — сказал бы, наверное, Конан. — Не забывай, что достоинство монарха не в пышных одеждах». Сам он носил тунику, украшенную золотыми изображениями аквилонских львов, а тяжелый плащ застегивал на левом плече брошью в форме оскаленной морды своего любимого зверя. Впрочем, Конан не любил парадных одежд, предпочитая им кожаные штаны, сапоги и безрукавку, в которых появлялся на охоте либо на заднем дворе, где учил сына владеть копьем, мечом и тяжелым боссонским луком.