Древняя душа
Шрифт:
Время шло мимо меня, я отдавала страдания богине Офель, излечиваясь, успокаиваясь, набираясь сил. Глаза тонули в картинках, что сливались в одну сплошную цветную линию, размазанную и непонятную. Древо трепетало надо мной ветвями, все понимая и забирая, разгоняя боль, раздирающую внутренности. Золотой свет, маленькими облачками собираясь из отсветов огня внутри прозрачных листьев, окутывал меня согревающим пологом.
Боль стихла. Душа успокоилась. Я прикрыла глаза, отдаваясь приятному ощущению — словно внутри меня тот же золотой свет, исцеляющий раны и дарящий силы. Которые мне скоро
Эта мысль вторглась в покой и заставила распахнуть глаза. Рядом никого не было. Сияющий столб, в котором тонуло древо Офель, меркло — видимо, в этом мире наступает вечер. Я поднялась с колен. Как же спокойно внутри! Чистая благодать.
— Не забудьте взять лист. — Уже знакомый голос.
Тот же жгучий брюнет, только уже без бумаг. Когда он успел подойти?
— Лист? — переспросила я.
— Вы нездешняя, очевидно. — Парень улыбнулся. — После молитвы принято просить благословения. Вот так. — Он подошел к древу и протянул руку. Одна из ветвей плавно скользнула к ней, и лист лег прямо в ладонь. — Их носят на груди, у сердца, это помогает знать, что желание искренне, а помыслы чисты.
— Как? — я подошла ближе.
— Пока кулон не обжигает вас, все хорошо. А если появляется неприятное ощущение, надо разбираться, что не так.
Я тоже протянула руку, и в мою ладонь тоже лег лист — холодный, тяжелый, с клубочком огня внутри. Какой же он красивый! Хочется смотреть и смотреть!
— Возьмите, — брюнет снял с шеи цепочку. — На ней есть крепление как раз для листьев древа.
— Спасибо, не нужно.
— Не стесняйтесь, у меня есть другая. К тому же, от дара, сделанного перед древом Офель, нельзя отказываться.
— Это вы только что придумали? — я улыбнулась, но позволила ему положить цепочку на мою ладонь.
— Вы мне льстите, я не такой изобретательный. — Парень защелкнул хитроумный замочек. — Можете надевать. — Я последовала совету и убрала прохладный лист за неглубокий вырез платья. — Теперь вас еще и дар друга оберегает.
— Что это значит?
— Искренний дар перед древом — дар друга. Если цепочка порвется, вы в беде.
— Простите, как вас зовут? Может, представитесь, если уж мы теперь друзья?
— Ох, простите! — брюнет надул щеки, качая головой. — Матушка приказала бы меня выпороть!
— Непременно! И была бы права!
— Я Аматар. — Он отвесил красивый поклон. — Средний принц-дракон.
Глава 4 Слезинки на ресничках
Саяна
Дорога была долгой. Я попыталась расспрашивать Горана о моей — или уж скорее нашей — жизни, но все его объяснения в голове попросту не усваивались. Потому что думалось только о малышах. Мы пересаживались с одного вида транспорта на другой — вертолет, самолет, машина — а я никак не могла свыкнуться с мыслью, что у меня есть дети. У нас с Драганом. Двое маленьких карапузов. Мальчик и девочка. Саян и Горана.
Дурацкие мысли терзали душу. Вспомню ли я их? А если нет? Вдруг они останутся для меня чужими? Вдруг не удастся их полюбить? Какой я была матерью? С такой-то жизнью? Что сейчас смогу им дать? Как защитить, воспитать, научить, если сама толком не понимаю, что делать?
За окнами джипа мелькал
Помню этот плач! Слышала его во сне. Два малыша звали маму. Никого не слушая, не обращая внимания на тех, кто двинулся ко мне, чтобы обнять, я стрелой, пулей, молнией взлетела по лестнице, ворвалась в комнату и увидела их. Мальчик-блондин с моими глазами и темноволосая девочка, лежавшие на огромной кровати. На их ресничках дрожали слезинки.
— Зайчики мои! — я легла рядом с ними, и карапузы затихли, перестав плакать. Из меня же, наоборот, слезы полились ливнем. Мои дрожащие руки гладили животики малышей, перебирали прядки их мягких волос, касались крохотных пальчиков. Да, память не вернулась волшебным образом, но в самой сердцевине души расцвела та любовь к моим детям, что зародилась, должно быть, в тот момент, когда я ощутила их в себе. Она никуда не делась — потому что ее невозможно вытравить из меня, ни водой Леты, ни чем-то другим. Эта любовь останется с ними, чтобы оберегать и помогать, даже если меня не станет.
Проклятый Алекс! Он отнял мои воспоминания о том дне, когда во мне появилось первое подозрение, что внутри кто-то есть. Стер то мгновение, когда рука легла на еще плоский живот, ощущая, как замирает сердце. Украл счастье того времени, когда дети росли в моем чреве. Забрал воспоминания о том, как они впервые толкнулись, как устраивали революцию, проснувшись ранним утром и разбудив маму, как икали, заставляя меня хохотать, как родились, дав возможность наконец-то взять их на руки, посмотреть в опухшие глазенки, пересчитать пальчики и прикоснуться к мокрым волосикам! Я захлебнулась плачем, выпуская боль от такой несправедливости. Все утеряно — самое сладкое, драгоценное и неповторимое! Мерзавец!!!
Так, надо успокоиться. Сделать вдох через всхлипы, медленно выпустить воздух наружу. Все кончилось. То время позади, его не вернуть. Но впереди вся жизнь, которую я проживу так, чтобы не пропустить ни мгновения! Мы проживем. Мой замутненный слезами взгляд остановился на лице Горана, что стоял рядом. Оно было мокрым от слез.
— Забыл уже, какие они, когда не плачут.
— Почему?
— Они плакали, не переставая, с того момента, как этот ублюдок похитил тебя. — Срывающимся шепотом пояснил мужчина, подойдя ближе к кровати. — Затихали, только когда я укутывал их в твой халат — он пах тобой. А теперь улыбаются — мама вернулась! — на его лице тоже протаяла нежная улыбка.
— Мама вернулась. — Эхом повторила я, коснувшись сначала щечки сына, потом вытерев мокрую дорожку от слезинки на личике дочери. Не отойду от вас больше, любимые мои крохи, ни за что! — Можно мне побыть с ними? Все остальное потом, хорошо?
— Конечно, родная. Но придется потревожить вас через несколько часов, чтобы покормить их.
— Делай все, что необходимо.
— Хорошо. — Горан тихо вышел из комнаты.
Я положила руку на их животики. Саян обхватил мой большой палец, Горана цепко сжала мизинец. Просто лежать рядом и смотреть на них, смотреть, смотреть, смотреть…