Драмы и комедии
Шрифт:
М а р и я. Заткнись, чума болотная!
Михаил пытается ее остановить.
С кем себя равняешь! Раскаркался, ворона! Сейчас заткну тебе глотку пулей.
Р у д о л ь ф. Видит, у вас даже фрау хотель убивать.
М а р и я. А это вы виноваты, что у нас война! Кровь за кровь! Ты убивал в лагере беременных женщин и детей.
Р у д о л ь ф. А я не зналь, кому есть хуже — кто есть убит или кто убиль.
М и х а и л. Ладно, хватит!
Р у д о л ь ф. Не надо хватить
Входит К у з ь м а.
К у з ь м а (вздрагивает. Сжимает кулаки). Ах ты, сатана, поймали! Не узнаешь? Да где тебе узнать, ты ведь нас тысячами убивал. Он меня собственными руками два раза казнил.
Р у д о л ь ф. Не говорите, ви есть жить.
К у з ь м а. Жив! Я тот самый, кто брился каждый день осколком стекла. Ты стал надо мной издеваться, вывел в поле. Ты слышишь, Миша! Товарищ майор! Он мне поставил на голову кружку и полчаса стрелял с пятидесяти метров по кружке. Твои дружки хохотали, а ты хвастался, что у тебя рука не дрогнет. Не дрогнула, потому что тебе все равно, по живому стрелять или по жестянке. А я поседел за эти полчаса. Я было хотел дернуться, чтобы ты промахнулся, но я ищу сына, мне нужно еще жить.
Р у д о л ь ф. Что ви так волнуйся, я вас не знай.
К у з ь м а. Потом опять вывели нас, человек пятьдесят, на расстрел. А ты фотографировал, когда нас расстреливали. Я упал раньше твоей пули, притворился убитым. А ты потом ходил и добивал. Три раза ты выстрелил в меня. Одна пуля попала в левую руку. Вторая в плечо. Третья в воротник ватника. (Взглянул на фотографии, лежащие на столе.) Вот он я! Это мы расстрелянные лежим. А он целится в меня. Вот я сейчас тебя буду расстреливать, а вы, товарищ майор, фотографируйте. Хочешь? Струсил, подлюга? А не трусил, когда фотографировался? А не трусил, когда в день рождения Гитлера ты построил пятьдесят четыре человека пленных, по числу лет Гитлера, и расстрелял их, истратив пятьдесят четыре патрона? И над ямой приказал поставить щит: «Любимому фюреру, в день рождения…»
М и х а и л. Да, Рудольф Бюхнер, убитым все равно, а вам пришлось страдать, вы же палач. Теперь он будет решать, жить вам или нет.
Р у д о л ь ф. Я есть зольдат. Он есть майн фюрер, я исполняй. Я честни зольдат, я не курю, не пить алкоголь, не гуляй. Фюрер мне сказать, я расстреляй свой жена и детки, сожгу муттер унд майн фатер.
В и к т о р. Отец! Ставь его к стенке. Не то я его сам расстреляю.
Кузьма останавливает Виктора.
Или не трать на него пулю, я придушу его, как кошку.
К у з ь м а. Вот тут ты не прав. Мы не они. Мы же не звери.
В и к т о р. Тебя же он два раза казнил!
К у з ь м а. Вот если бы тогда мне дали в руки оружие, я бы с ним расквитался. А нам с тобой незачем его расстреливать, сейчас не только я один имею право его расстрелять,
М и х а и л. Решение справедливое, Кузьма Александрович, ты остался человеком даже в этом аду. Товарищ Кравцов, пленного сдать в штаб.
В и к т о р (Рудольфу). Шагай!
Р у д о л ь ф. Заявляй протест, (Показывает на штаны.) Это есть оскорбление! Я есть честни зольдат! Зольдат без штани не мог!
М а р и я. Иди, иди, а то вообще спущу с тебя штаны. Топай!
М а р и я и К р а в ц о в уводят п л е н н о г о.
К у з ь м а. Товарищ майор, я пойду с ними: чего бы не вышло, боюсь. Потом будут оправдываться — мол, при попытке к бегству. (Уходит.)
Вой самолетов, взрывы. Входит, хромая, К р о ш к а.
М и х а и л. Крошка? Опять с тобой что-то случилось?
К р о ш к а. Товарищ майор! В дом прямое попадание, но я опять остался живым. Вот и объясни мне, Миша, товарищ майор: есть бог или нет? Может, он есть? Я, как пошел на войну, все думаю о боге: то считаю, что его нет, то думаю, вроде есть. Когда спасаюсь, думаю, есть. Сколько раз я уже спасался, только царапало меня, а сейчас и боя не было, а ранило. Товарищ майор, я пошел в лазарет, подлечусь когда, снова вернусь.
М и х а и л. Я провожу тебя.
К р о ш к а и М и х а и л уходят.
З а т е м н е н и е.
Пулеметная очередь. Трассирующие пули выписывают «1944 год». Разоренное кладбище. Разбитые мраморные ангелы, обезглавленные памятники, вывернутые могильные плиты. Среди них вырыты окопы. Слышна немецкая песня. У передвижной радиостанции М и х а и л и В и к т о р. М а р и я чинит гимнастерку. К у з ь м а наводит порядок в вещмешке. Вынул сухарь.
В и к т о р. Отец, это все тот сухарик?
К у з ь м а. Живой надеется. Сегодня день рождения Ермолая. (Вынул фляжку.) Товарищ майор, выпей за моего старшего мальчика.
М и х а и л. Я тоже надеюсь. За Ермолая. (Пьет.)
М а р и я. Война, кто может знать. (Пьет.)
В и к т о р. За его здоровье.
К у з ь м а. Я его часто вижу во сне, снится мне, что он жив. Никак не верю, что он умер. Или что изменил. Двадцать четыре года назад я узнал, что у меня родился сын, кто-то прибежал ко мне на завод… (Смотрит на сухарь.) Где ты ходишь, сынок? Ну, будем здоровы! (Чокается колпачком с флягой.) А теперь спрячем его паек… Не выкидывать же. Все-таки надежда. (Аккуратно заворачивает сухарь и плачет.)