Дракула

Стокер Брэм

Юмор в Средние века находился под подозрением. Книжники имели обыкновение напоминать, что Христос никогда не смеялся. Следовательно, смех — атрибут и символ понятно чей. Так что образ Дракулы выстроен вполне логично. Кстати, отвлекаясь от богословской аргументации, смех действительно излучает некую таинственную двусмысленность. Ведь смеясь, человек не контролирует себя, словно бы превращаясь в одержимого. Забавно, что самый «раздумчивый» из героев Стокера — профессор Ван Хелсинг — излагает в романе продуманную философию смеха. «Смех, который стучит в твою дверь и спрашивает: „Можно войти?“ — не подлинный смех. Нет! Истинный Смех — король и приходит туда и тогда, куда и когда ему вздумается. Он не

выбирает удобное время, а лишь сообщает: „Я здесь“».

Возвращаясь же к валашскому острослову-чернокнижнику, стоит обратить внимание на то, что многие дракулические предания повествуют о кладах, спрятанных воеводой. У современного читателя подобные эпизоды хрестоматийно вызывают в памяти ассоциации с пиратами и разбойниками. Но согласно фольклорным представлениям, искусство устраивать клады свидетельствует о колдовской природе разбойников, которые «используют волшебные предметы, едят человеческое мясо, умеют превращаться в зверей и птиц, им ведомы „запретные слова“, которым повинуются люди, животные и предметы… Фольклорные грабители не только умеют грабить, они знают, как хранить награбленное. Такое знание доступно не всякому смертному и, судя по фольклорным текстам, есть знание вполне волшебное».^[6]«По народному поверью, — поясняет В. И. Даль слово „клад“, — клады кладутся с зароком и даются тому только, кто исполнит зарок». С «демонической» точки зрения достойно внимания, что, согласно румынским преданиям, одной из причин «неупокоенности» мертвеца бывают спрятанные им при жизни сокровища.^[7]

Клад не эквивалент Сбербанка, а ценность золотых монет и украшений определяется не только их рыночной стоимостью. В древнейших мифах золото гарантирует долголетие и бессмертие. В русском «Сказании» все прямо названо своими именами: жестокий властитель приказал умелым мастерам изготовить специальные бочки, сложить туда золото и опустить на дно реки, после чего «мастеров тех приказал посечь, чтобы никто не уведал соделанного им окаянства, только его тезка дьявол». Автор как бы расшифровывает предание, подчеркивая, что валашский господарь не просто тезка дьяволу, но и действует словно колдун.

А где черная магия — там и вампиризм. Ведь тогдашние представления об упырях существенно отличались от нынешних, «канонизированных» в массовой культуре. Вампира считали не разносчиком магической эпидемии (который, в свою очередь, «по-своему несчастен», и ранее сам был заражен другим вампиром), но колдуном-чернокнижником, заключившим договор с дьяволом ради обретения сверхвозможностей. Колдуну-вампиру кровь нужна была для совершения магических обрядов: именно кровь — согласно оккультным построениям — была носителем жизни, т. е. души.

Да и вообще если для авторов немецких печатных брошюр XV в. переход Дракулы в католичество послужил поводом к его частичному оправданию, вписываясь в логику распространенного сюжета о злодее (разбойнике, тиране), исправившемся после крещения и покаяния (что, возможно, объясняет «наличие ее изданий в монастырских библиотеках и в числе книг, принадлежавших лицам духовного звания»^[8]), то для румын, напротив того, православный, отрекшийся от своей веры, превращался в вампира.^[9]

Возникновение подобного верования, видимо, обусловлено механизмом своеобразной «компенсации»: переходя в католичество, православный, хотя и сохранял право на причащение Телом Христовым, отказывался от причастия Кровью, потому что в католичестве двойное причастие — привилегия клира. Соответственно вероотступник должен был стремиться компенсировать «ущерб», а коль скоро измена вере не обходится без дьявольского вмешательства, то и способ «компенсации» выбирается по дьявольской

подсказке. В XV в. тема вероотступничества была особенно актуальна: это — эпоха наиболее интенсивной католической экспансии. О степени накаленности конфликта свидетельствуют слова Стефана Молдавского, обращенные к великому князю московскому Ивану III: «.. от двух сторон поганство тяжкое, а от трех сторон названные християне, но мне суть хуже поганства».^[10] Именно тогда гуситы воевали со всем католическим рыцарством, отстаивая «право Чаши» (право причащаться Кровью Христовой для католиков-мирян), за что их и прозвали «чашниками». Борьбу с «чашниками» возглавлял император Сигизмунд Люксембург, и как раз тогда, когда отец Дракулы стал «рыцарем Дракона», главным противником ордена были не турки, а мятежники-гуситы.^[11]

Любопытная параллель есть и в русской литературе: колдун-оборотень из повести И. В. Гоголя «Страшная месть», подобно Дракуле, хранит в земле несметные сокровища, и в то же время он — вероотступник, причем именно перешедший в католичество.

Если Дракулу подозревали в вампиризме, то понятна загадка его гибели. Разумеется, воины, заколов и обезглавив воеводу, могли действовать по соображениям страха или мести, могли работать по турецкому «заказу». Но при всем том они действовали именно так, как обычай предписывал поступать с вампирами: тело кровопийцы надлежало пробить острым оружием, а голову — непременно отделить от туловища.

С этой точки зрения занимательна также история могилы Дракулы. Влад был похоронен недалеко от места гибели — в православном Снаговом монастыре, которому его род покровительствовал. (Любопытно, что, согласно местному преданию, на территории монастыря располагалась пыточная тюрьма Цепеша.) Когда археологам удалось провести официальное вскрытие могилы, они нашли там только следы осквернения — мусор, ослиные кости. Зато рядом обнаружилась идентичная по размерам безымянная могила, где лежал скелет без черепа, в остатках одеяния, подобающего господарю. Ложная могила Дракулы располагалась напротив алтаря, а подлинная — под каменными плитами пола, похоже, с той целью, чтобы входящие попирали прах Цепеша.

По-видимому, осквернили могилу и перезахоронили Дракулу сами монахи Снагова монастыря, причем на рубеже XVIII–XIX вв., как раз тогда, когда румынский поэт Й. Будай-Деляну написал «Цыганиаду». В этой ироикомической поэме Дракула, возглавив армию цыган, борется с турками, злокозненными боярами и — вампирами.^[12] Известно, что Будай-Деляну использовал в поэме фольклор, потому указания на связь Дракулы с вампирами и цыганами особенно важны. Цыгане издревле считались народом мистическим, народом гадалок и колдунов (ср. их сотрудничество с Дракулой в романе Стокера), а в том, что будай-деляновский Дракула не вампир, но противник вампиров, ничего удивительного нет: обычный для фольклорно-мифологического сознания сюжет-«перевертыш» — герой сражается с собственной ипостасью. Почитая Влада — национального героя и борца за социальную справедливость, соотечественники явно не забывали о другом его лике — о Дракуле, кровопийце и чернокнижнике.

Дракула в России: первый визит

В XV в., как и ранее, в Валахии не велись хроники — ни княжеские, ни монастырские. Потому хотя сохранились деловые письма самого Дракулы на латыни и церковнославянском языке,^[13] но румынские источники, содержащие информацию о кровавом господаре, — это поздние записи фольклорных преданий.^[14] Зато о Дракуле охотно писали современники-иностранцы: в частности, известны немецкие, венгерские, поздневизантийские и русские сочинения.