Драконы Погибшего Солнца
Шрифт:
Сомнений не оставалось. Рука была сломана в запястье, распухла до чудовищных размеров и приобрела какой-то зелено-красный цвет. Он упал на спину и, чувствуя к себе невыразимую жалость, стал оглядываться, удивляясь, почему мать не приходит, когда ему так плохо...
— Мама! — Сильван так стремительно сел, что боль скрутила ему кишки и едва не вызвала рвоту.
Он не помнил ни того, где находится, ни того, как здесь оказался. Он знал лишь, куда ему следует идти, знал, что должен привести помощь своим солдатам. Пытаясь определить, сколько времени прошло после его падения,
То, что показалось ему сплошным навесом, на самом деле было плотной листвой. Мертвые серые листья, неподвижно повисшие на мертвых ветвях. Это не было обычным осенним увяданием, когда листва красно-золотым потоком медленно слетает на землю. Из этих листьев, ветвей, стволов и корней жизнь словно высосали, оставив лишенную соков сухую, безжизненную оболочку.
Такого количества сотен мертвых стволов Сильвану еще не приходилось видеть, и он отпрянул от гадкого зрелища. Но времени терять было нельзя. Ему следовало выполнить ответственное поручение.
Небо над головой, чуть пасмурное, дрожало в странном мареве, которое юноша ошибочно принял за отголосок недавней бури. «Прошло не так уж много часов, — сказал он себе. — Армия в состоянии продержаться такое время. Еще не поздно привести помощь».
Но сейчас нужно было наложить на руку лубок, и он принялся искать глазами крепкую палку. Думая, что нашел то, что нужно, он сжал пальцы, и палка рассыпалась у него в кулаке, обратившись в труху. Удивленный, он отдернул руку. Пыль оказалась влажной и жирной на ощупь. С отвращением он вытер пальцы о рубаху, мокрую от дождя.
Его окружали деревья-мертвецы. Мертвыми были окрестные травы, кусты, упавшие ветки. Все вокруг казалось выжатым досуха.
Ему доводилось что-то слышать об этом прежде... Он никак не мог припомнить, что именно, а времени вспоминать у него не было. С лихорадочной поспешностью Сильван стал шарить руками в траве и наконец нашел то, что искал. Хотя палку и покрывала пыль, она не была поражена этой странной болезнью. Стиснув зубы, он прижал ее к предплечью и, оторвав от рубашки полоску, стал пытаться придать руке правильное положение. Обломки кости задевали друг друга, издавая невыносимый скрежет. От боли и жуткого звука его опять затошнило. Едва не потеряв сознание, Сильван сел, прислонился спиной к дереву и опустил голову. Все его тело мгновенно покрылось потом.
Наконец в глазах прояснилось, и боль немного отпустила. Плотно прижимая раненую руку к телу, Сильван, пошатываясь, стал подниматься на ноги. Ветер стих, и невозможно было понять, в какую сторону он дул прежде. Солнца не было видно за облаками, но с одной стороны они казались чуть светлее, и Сильван решил, что восток, вероятно, там. Повернувшись в противоположную сторону, он стал вглядываться в темную даль.
Юноша не мог припомнить ни того, как он упал, ни того, что предшествовало его падению. Он решил рассуждать вслух, чувствуя, как успокаивают его звуки собственного голоса.
— Последнее, что я помню, это дорога впереди, по которой я должен был идти в Сителност. — Он говорил на сильванестийском, языке своего детства, который так любила его мать.
Перед
— Кто-то либо взбирался здесь, либо скатился вниз, — продолжал он, разглядев неровный след на серой пыли, которая покрывала склон горы. Затем Сильван горестно улыбнулся. — Этим кем-то, кажется, был я сам. Должно быть, я оступился в темноте и свалился. А это означает, — обрадованно добавил он, — что дорога совсем рядом. Мне не так уж далеко идти.
С этими словами он принялся карабкаться вверх по крутой стене ущелья. Подъем оказался труднее, чем он ожидал, ибо дождь превратил серую пыль в глину, скользкую, как масло. Юноша дважды срывался вниз, и боль в руке едва не довела его до обморока.
— Так ничего не получится, — сквозь зубы пробормотал Сильван.
Он решил пробираться по дну ущелья, где идти было легче, пока не дойдет до места, где склон будет не таким крутым или где найдется каменный уступ, который можно было бы использовать в качестве лестницы.
Он шел по неровному дну глубокого оврага, и в голове у него все плыло от усталости, страданий и страха. Каждое движение отдавалось болью в его измученной руке. Но он гнал себя вперед, с усилием выдирая ноги из серой глины, которая словно цеплялась за него, пытаясь увлечь вниз, похоронить в сухой мертвой растительности. Не отрывая глаз от края ущелья, Сильван пытался отыскать место, где мог бы выбраться наверх. Он проклинал эту серую могилу, как проклинает заключенный свою тюрьму.
Жажда мучила Сильванеша. Он ощущал во рту вкус золы и тосковал по глотку воды, которым мог бы смыть его. На пути ему попался маленький пруд; его покрывала маслянистая, серая пленка, и юноша не смог заставить себя напиться из него. Спотыкаясь, он зашагал дальше.
— Я должен добраться до дороги, — произнес он и стал повторять эти слова снова и снова, в такт им переставляя ноги. — Я должен идти, — как сквозь сон говорил он себе, — потому что если я умру прямо здесь, то превращусь в мерзкую серую мумию, и меня никто никогда отыщет.
Ущелье внезапно уперлось в бурелом упавших деревьев и камней. Сильван выпрямился, сделал глубокий вдох и вытер пот со лба. С минуту он отдыхал, затем стал подниматься. Ноги его скользили на гладких камнях, и он не однажды снова оказывался на дне. Мрачный, выбившийся из сил, он упорствовал, решив любой ценой выбраться из ужасного ущелья. Выбраться, даже если это будет последним, что он сделает в жизни. Он лез все выше и выше, стремясь увидеть перед собой дорогу.
Он всматривался в промежутки между стволами серых деревьев, уверенный, что дорога должна быть где-то рядом. Но глаза его застилал странный туман, в воздухе висела какая-то непонятная муть, деревья, казалось, колыхались перед ним.
Сильван продолжал взбираться.
— Это всего лишь мираж, — говорил он самому себе, — как бывает, когда в жаркий день видишь перед собой воду среди песков. Он исчезнет, когда я подойду ближе.
Достигнув края холма, Сильван начал искать глазами дорогу. Он сконцентрировал на этом все мысли, чтобы не упасть.