Драфт
Шрифт:
Идея пришла к нему во время очередного отдыха в подсознании — когда он вспоминал, как мечтал построить собственный идеальный мир, оказавшись тут впервые. Тогда Иден сказал ему, что этот мир никогда не будет настоящим — но что, если он и тогда ошибался?
Тим мог бы создать здесь место, в котором они с Абигейл смогут быть всегда. Место, в котором никто не будет им угрожать. Место, из которого ему никуда не придется уходить.
Место, в котором он будет счастлив всегда. Всю свою жизнь. Вечность.
Тим проснулся с бешено
— Я хочу отвести тебя туда, где мы сможем быть вместе всегда, — сказал он, вновь вкладывая силу Сказочника в свои слова — чтобы она не смогла отказаться.
— Где же это, любовь моя? — спросила она, широко распахнув глаза.
— Подожди меня здесь, — приказал он, вскакивая и торопливо одеваясь. — Я скоро вернусь.
И с этими словами он шагнул прочь из спальни — в новый, еще неизвестный ему мир.
Он уже делал это однажды — когда придумал лужайку на берегу реки. В его подсознании было множество уголков, которые можно было легко отделить и превратить в отдельное пространство — небольшое, но подчиненное иным законам, чем привычная пустыня его разума.
Тогда он думал об идиллии и покое. Сейчас он думал о блаженстве и уединении. И из глубин его подсознания, пропитанных мыслями об Абигейл, наполненных тоской по ней, возник дворец — неприступная крепость, окруженная стеной желания и наполненная роскошью обладания ею. Это было безупречное место — такое же совершенное, как она сама.
Тим с удовлетворением оглядел покои, украшенные восточными орнаментами, устланными мягкими коврами и гладким шелком. Комната ничем не напоминала дворец Оберона — она была несравнимо прекраснее его.
Он вернулся в спальню Абигейл — та ждала его, стоя у камина.
— Ты готова? — спросил Тим, беря ее за руку.
Она улыбнулась и кивнула. В ее глазах не было ни тени сомнения, ни единого проблеска несогласия и недоверия. Она готова была идти за ним куда угодно.
Тим сжал ее тонкие пальцы — и повел за собой.
Время исчезло.
Пока Тиму еще приходилось делить свою жизнь между днем и ночью, реальностью и Ноосферой, он замечал, что время проходит — иногда мучительно медленно, пока он коротал время в реальном мире, иногда неудержимо быстро, пока он был с Абигейл. Но все же время шло, один день сменялся другим, солнце садилось за горизонт и снова вставало, отмечая новый оборот Земли.
Во дворце, который Тим придумал для них с Абигейл, времени не существовало. Солнце светило в окно одинаково ровно, под таким углом, чтобы радовать своими лучами и не приносить в прохладные залы жару. Иногда, развлечения ради, Тим склонял его к горизонту, наполняя дворец теплым закатным светом. Тогда комнаты рассекали длинные тени, а кожа Абигейл, обычно жемчужно-белая, становилась золотой, как ее волосы.
Иногда Тим засыпал, на несколько мгновений погружаясь в пустыню и тут же выныривая из нее — потому что желание
Иногда, очень редко, лежа рядом с Абигейл и медленно проводя рукой по ее совершенному телу, Тим задумывался, не сошел ли он и впрямь с ума. Что он будет делать дальше? Действительно ли он собирается провести так остаток своих дней? Но в следующий момент Абигейл прижималась к нему, ее губы прикасались к его шее, ее руки скользили по его груди, и Тиму не хотелось больше ни о чем думать.
Когда-то очень давно Иден говорил Тиму, что он слишком много думает. Впрочем, теперь не имело никакого значения, что говорил Иден. Мало что теперь имело значение. Смысл исчез, как и время — и Тим наслаждался отсутствием и того, и другого — пока однажды, глядя как Абигейл танцует в закатных лучах, и браслеты на ее руках переливаются, рассыпая брызги света по расписанным стенам, Тим не ощутил внезапное, ничем необъяснимое отвращение.
И тогда и время, и смысл вернулись — и он понял, что тратит их впустую.
Поначалу Тим упорно пытался вернуть утраченное чувство блаженства. Он совершенно не хотел возвращаться в реальность, к прежней жизни и прежнему себе. Он был счастлив с Абигейл, счастлив в своем идеальном дворце, в идеальной жизни, которая не требовала от него никаких усилий. Его все устраивало здесь. Он не собирался ничего менять.
Но что-то уже начало меняться. Как будто пытаясь вспомнить слова давно позабытой песни, которые ускользали от него, Тим никак не мог вновь погрузиться в сладкое небытие. Что-то постоянно мешало ему, смущало, сбивало с толку. Абигейл была все так же прекрасна и совершенна — но, глядя на нее, Тим перестал испытывать щемящий восторг, обожание на грани тоски, влечение вопреки рассудку. Она была его — всегда, в любой момент. И он перестал удивляться, что может ей обладать.
Ее слова начали его раздражать. Она все так же восхищалась его гениальностью, смелостью, решительностью — но почему? Тим уже давно не делал ничего, достойного восхищения. Он начал сомневаться в искренности ее слов — и в конце концов попросил ее не говорить ему такие вещи.
— Хорошо, любимый, — покорно улыбнулась она, сидя на постели совершенно обнаженная и невыразимо прекрасная. Тим отвернулся. Ему захотелось, чтобы она оделась.
— Ты не хочешь пойти прогуляться в сад? — предложил он — чтобы как-то отвлечься от мысли, что ему хочется уйти от нее. Это было немыслимо. Он не должен был хотеть уйти от нее. Что он будет делать, если уйдет?
— Хорошо, любимый, — кивнула Абигейл. Он протянул ей шелковый халат, и она послушно надела его.
Она всегда во всем с ним соглашалась.
Они пошли в сад — большой тенистый внутренний двор, наполненный пением птиц и журчанием воды. Тим сел на край фонтана и долго смотрел, как струя бьет вверх и падает в каменную чашу, каждый раз абсолютно одинаковым образом.
— Почему ты любишь меня, Абигейл? — спросил он, не глядя на нее.
— Потому что ты самый удивительный, гениальный, прекрасный… — начала она, но он тут же остановил ее.