Дознаватель
Шрифт:
А насчет Евки — что… Как-то году в тридцать шестом получилось, Евка забеременела. Живот у нее оказался такой большой, что предсказывали двойню или тройню. От кого — секрет. Замечено не было, чтоб Евка гуляла. Походила-походила Евка при животе, а потом вдруг изчезло буквально все. Вроде скинула преждевременно. Так мамаша Евкина — Лилькина намекала. А скинула — тут уже горе. Тут и не приставал никто.
Надо сказать, Евку и Лильку в Остре не любили, но жалели. У обеих внешность выгодная. Но от остерских женихов отмахивались, как от недостойных по уму и воспитанию. Специальности как таковой не имели. Работали в пуговичной артели.
И вот Лильку в Чернигове убили. Евка как узнала, сразу поехала. Несколько раз Евка туда-сюда моталась: из Остра в Чернигов, из Чернигова в Остер. Потом забрала Малку и объявила, что остается жить в доме покойной сестры с Малкой.
Через несколько месяцев Малка явилась в Остер, а через время в связи с обстоятельствами Довид вроде дом у Евки откупил или как-то по-другому и из землянки с Зуселем и двумя детьми утвердился хозяином.
Файда говорил неспокойно, спешил.
Я не перебивал. Если перебить, человек может задуматься. А мне как раз задумчивости не надо было. Мне надо было, чтоб катилось снежным комом.
— Девки эти — и Евка, и Лилька — странные. Хай одной хорошо живется. А другой хорошо лежится. А дом стоит. Это вы верно приметили: крепкий.
Я спросил про стол. Куда подевался.
Файда посуровел, одернул пиджак, как китель.
— Со столом получилось так. После того как в Остер зашли немцы, начались аресты. Активистов, партийных, комсомольцев. Как положено при оккупации. Ну и евреев, конечно. Их стреляли на месте. Или централизованно возле Десны. — На евреях он снизил голос, вроде стеснялся говорить.
Я поддел его. Мне еще предстояло выпытывать про Лаевскую.
— А что вы, Мирон Шаевич, стесняетесь? Все знают, что евреев убивали. Нечего голос понижать.
Файда быстро кивнул и еще раз повторил, громче:
— Евреев стреляли массово, да.
Я его даже за руку тронул. Видно, переживает человек. Но у меня своя работа.
— Ну, убивали. Дальше что. Про стол вы говорили.
— Дом Воробейчиков сразу разворошили. Полицаи постарались. Стол хотели вынести. Кто-то позарился для себя. Но вытащить никак не могли. Стали рубить на части со зла. Дерево не рубилось. Потом в доме поселился немецкий офицер в большом чине. Всю оккупацию там и жил. При нем стол разобрали и вынесли. А разобрали как: там штырьки, оказывается, были, на них надо было трохи нажать, стол и разбирался — по частям. Эти части на улицу выбросили. Люди по домам растащили. А когда Евка из эвакуации вернулась, специально по домам ходила и части собирала. У кого стенкой в собачьей будке, у кого вместо ляды в погреб. Некоторые не отдавали. Евка отвоевала. В пустом доме сложила деревяшки и сидела над ними. Потом под ее руководством отнесли на старое еврейское кладбище, сбоку свалили. Евка при всех сказала: «Всё. Капут. Это мое добро и я его лично схоронила. Больше я про это говорить и слушать не желаю. Я свое дело сделала». Некоторые говорили, что она хотела первоначально доски в обрыве возле Десны разложить, где евреев стреляли. Где ее папа с мамой. Но ей отсоветовали. Я говорю — странные они. И Евка, и Лилька. У нас считают, что Лильку не просто так убили.
Я заметил, что просто так людей не убивают. Шальная пуля — дело другое. А если ножом — то не просто так.
Файда согласился.
Тогда я сказал, что в Чернигове
Файда на фамилию среагировал глазами.
Тут вышла его жена. Пригласила ужинать.
В коридорчике стоял умывальник с зеркалом. Я хотел только руки сполоснуть. А глянул — вокруг рта черный круг. Земля присохла. Слюни во сне пускал.
Умылся.
Говорю Файде с улыбкой:
— Что ж вы мне не указали, что лицо грязное. Неудобно.
Файда махнул рукой:
— Я и не заметил.
Как же. Не заметил. Специально. Радовался, что я грязный.
За стол я сел в нехорошем настроении.
Жена Файды — Сима Захаровна — угощала настойчиво, старалась говорить по-украински. Я ей раз по-русски ответил, два.
Она опять:
— Пригощайтеся, пригощайтеся.
Блюда еврейские. Я похвалил. Наливка, водка.
Файда пил хорошо, но мало.
Я выпил несколько рюмок водки. Отпустило.
Спросил у женщины, знает ли она Лаевскую Полину Львовну. Между прочим.
Она посмотрела на мужа и задержала ложку с фасолью над моей тарелкой.
Файда громко предложил выпить за мою семью и особенно детей.
Выпили.
Настаивать на Лаевской я не мог.
Перевел разговор на сына Файды.
Мирон похвалился успехами хлопца: учится в техникуме, будет строителем.
Я спросил, как зовут.
— Суня. Самуил. — Файда показал на жену. — В честь ее деда — Самуила Лаевского.
Сима Захаровна качала головой в знак согласия.
Тут я сказал:
— Так ваша девичья фамилия Лаевская? Может, Полина Львовна ваша родственница?
Я еле расслышал ответ:
— Двоюродная сестра.
Файда аж прискакнул на стуле:
— Ай, какая сестра! Никакая! Просто-таки никакая! Гадость она, а не сестра! Гнать таких сестер!
Когда люди выпивши, особенно если они с непривычки, говорится многое. Лучше в опьяненном состоянии разговор не жать. Оставить. У человека в голове будет сожаление, что он сболтнул лишнее. И одновременно радость, что лишнего никто не учел, не заметил. А если потом на трезвую голову за это лишнее потянуть, ого-го что вылезет.
Я заговорил про Остер, про его красоту, про детей, которые растут всем смертям назло.
К появлению в доме сына хозяев — Суни — стол почти опустел. Но он и не изъявил желания присаживаться. Схватил кусок хлеба и пошел в другую комнату.
Я его узнал. Тот самый еврейчик, который меня встретил на первом шагу в Остре. И на кого он похож, я понял. На Евку Воробейчик. Именно на Евку. Глаза ее — разрез особый. И нос. У Лилии нос с горбинкой, а у Евки мало что с горбинкой, но и немножко расплющенный на конце.
Спать меня уложили на хозяйской кровати, несмотря на мои возражения. Подушки, перина и так далее.
Я покрутился, покрутился и вышел из дома.
Долго сидел на лавке в саду. Не думал. Дышал воздухом. Если б курил, и то не курил бы. Настолько глубоко дышалось. Не спокойно, а глубоко.
К Довиду отправился на рассвете. Сима удерживала обещанием налистничков с творогом, но я не поддался.
Некоторые считают, что едой можно человека удержать.
У Довида все спали. На мой стук в окно не отзывались.