Доживем до зарплаты
Шрифт:
– Да уже куча экспертиз проводилась! Ленка невиновна!
– Это мне только предстоит установить, – сказала я. – Надеюсь, с вашей помощью.
– Конечно, помогу, – вздохнула собеседница. – Да вы раздевайтесь, присаживайтесь. Чаю хотите?
Меня по-прежнему мучила жажда, как будто я только что не выдула два литра сырой воды.
– Спасибо, не откажусь. А как вас зовут?
– Ирина Валерьевна.
– Майор Лютикова, – беззастенчиво представилась я.
– А имя-отчество?
– Людмила Анатольевна.
Ирина Валерьевна загремела посудой.
– Скажите, пожалуйста, а вы на самом деле купаетесь в проруби?
– Да, купаюсь.
– А зачем, если не секрет?
Она ответила, не переставая готовить чай:
– Не секрет. Моржевание спасло меня от алкоголизма. Когда я осталась без работы, начала спиваться. У нас с Леной отец сильно пил, наверное, это его гены во мне заговорили. Как только ни пробовала завязать – ничего не помогало. Я даже в церковь ходила, с батюшкой советовалась. А он неожиданно порекомендовал купание в проруби. Мне уже потом рассказали, что купание в ледяной воде воздействует на центр удовольствия в мозге. Такое ощущение, будто ты паришь в воздухе, а голова остается ясная. Никакая водка с этим не сравнится. Да что там водка – наркоманы перестают колоться! Я двоих таких знаю.
Я усмехнулась:
– Алкоголику, который сидит сейчас около дома, тоже не помешает окунуться в проруби.
Ирина Валерьевна поставила передо мной чашку и розетку с вишневым вареньем.
– Таких здесь много. Наш барак раньше был заводским общежитием. В этой комнате мы жили вчетвером: отец, мать, я с Леной. Все ждали, когда же получим новую квартиру. Родители умерли, так и не дождавшись. Ну а потом грянула перестройка, завод стал дышать на ладан, и дирекция решила, что содержать барак слишком накладно. Нам предложили оформить комнаты в собственность. Думаю, лет через пять дом окончательно развалится, потому что денег на капитальный ремонт у жильцов нет.
Я вспомнила, как Елена ненавидит приезжих, и решила вызвать на откровенность ее сестру:
– Да уж, коренные москвичи живут в бараке, а приезжие отхватывают себе новые квартиры…
Однако Ирина на провокацию не поддалась.
– По-всякому случается, – спокойно ответила она. – На заводе квартиры давали передовикам производства или начальству, а наш папаня пил не просыхая. Мама часто болела, руководство держало ее на работе из жалости. – Она тяжело вздохнула. – Не мы такие, жизнь такая.
Я достала диктофон, который по журналистской привычке всегда ношу с собой, и официальным тоном произнесла:
– Ирина Валерьевна, предупреждаю вас об ответственности за дачу ложных показаний.
Собеседница торопливо закивала.
– Прошу вас рассказать все, что знаете по существу дела. Не забывайте, что речь идет об уголовном преступлении.
– Да-да, я поняла.
Я включила запись.
Человек, испорченный деньгами, гораздо безобиднее человека, испорченного их отсутствием.
Самым ярким воспоминанием детства у Лены был голод. Кушать хотелось всегда, даже во сне. Мяса они с сестрой не ели
И еще она не могла забыть красные сапоги с опушкой из «чебурашки». Лена носила их три года, с пятого по седьмой класс, искусственный мех свалялся и задубел. На сапогах не осталось живого места, в минуты трезвости отец латал дыры, подклеивал подошвы, перешивал молнии. Денег на другую обувь не было. Лена ненавидела эти сапоги, они олицетворяли нищету, в которой она существовала.
Когда Лена закончила восемь классов, родители умерли. Ирина работала на заводе штамповщицей, она знала, что у сестры есть мечта – стать врачом, и была готова поддержать ее материально. Но Лена понимала, что высшее образование им не потянуть. Она поступила в медицинское училище, закончила его и устроилась медсестрой в городскую больницу.
С первой зарплаты Лена купила себе новые сапоги – кожаные, изящные, на «шпильке». Но после дождя сапоги буквально развалились у нее на ногах. Девушка пришла с претензией к продавцу – толстому армянину, державшему обувной кооператив. Армянин деньги не вернул, сапоги не поменял, а облапал Лену сальными глазками и предложил ей стать его любовницей. Лена молча развернулась и пошла к выходу, но по пути взяла со стола тяжелый оверлок и швырнула его в витрину. Следующие полгода она выплачивала из своей зарплаты стоимость разбитого окна и испорченного оверлока.
Лена была молода, ей хотелось хорошо одеваться и нравиться мужчинам. Но на зарплату медсестры, даже на полутора ставках, не разгуляешься. Она стала подрабатывать сиделкой к тяжелобольным и парализованным людям.
Однажды она попала в необычный дом. В трехкомнатной «сталинской» квартире, которая показалась Лене просто огромной, жили бабушка с внуком. После инсульта Нора Самуиловна впала в маразм и не вставала, а Марек, кандидат филологических наук, преподавал в вузе и обеспечивал ей уход.
Довольно скоро Марек стал оказывать сиделке знаки внимания. Лена отвечала ему взаимностью. Таких мужчин она раньше не встречала. Он был словно из другого мира, где пьют только по праздникам, и не самогон, а хорошие французские вина, где не ругаются матом, читают умные книги и живут легко и приятно. Ну насколько вообще можно приятно жить, когда в квартире находится парализованный родственник.
Постепенно их отношения зашли далеко. Лена приходила в квартиру, мыла и переодевала Нору Самуиловну, делала ей необходимые инъекции, а потом они с Мареком закрывались в его комнате и предавались страсти. Тесно прижавшись, влюбленные лежали на узкой кушетке и слушали, как за стеной что-то нечленораздельно выкрикивает Нора Самуиловна.