Шрифт:
Я скинула шелковый корейский халатик и медленно, с наслаждением опустилась в благоухающее пенное блаженство. Вода в ванне расступилась, приняла мое тело и снова сошлась, надежно укрыв его и от изнуряющей июльской жары, и от всех этих подружек с их дачами, автобусами, детьми и комарами.
И тогда зазвонил телефон. Я, расплескивая воду, помчалась в прихожую.
— Алле!
— Извините, я ошибся номером, — пророкотал из трубки незнакомый баритон, и тотчас пошли короткие гудки.
«Уж не от Грома ли?» — подумала я, угнетенно наблюдая в зеркало, как стекающая с голого
Я пожала плечами, водрузила трубку на место и направилась в ванную — быстренько превращать священнодействие в «помывку личного состава».
«Интересно, какое задание я получу на этот раз?» — попыталась сообразить я и снова опустилась в уже начавшую оседать пену.
После быстрого и позорного провала разведгруппы в Югославии все мы стали как зачумленные — ни жизни, ни работы. Если, конечно, не считать жизнью воскресный «отдых» на даче, а работой — исполнение должности юрисконсульта Тарасовского Комитета солдатских матерей. Мне этого не хватало. И то, что работа в комитете — всего лишь «ширма», прикрытие, нисколько не утешало: уж очень однообразной была моя жизнь. Армия штамповала отписки, как брила затылки, — одна в одну. Меры, разумеется, принимались: одних списывали, других сажали, отчего моя деятельность тоже как бы имела смысл. Если бы Мату Хари продержали в таком положении, сколько и меня, она бы набрала вес и в конце концов выскочила замуж за вражеского офицера. Чтобы избежать еще худшей судьбы «вечной запасной».
Я покончила с мытьем, наскоро вытерлась, накинула сарафан и шлепанцы и выскочила за дверь. Газеты еще продавались, и я, схватив две основные, помчалась домой, на ходу просматривая колонки частных объявлений. Так и есть: одно было обращено ко мне.
«Багира, спасибо за науку. Ты еще помнишь нашу опушку? Твой Балу». Это означало, что Гром назначил мне встречу в городском парке Тарасова — возле деревянной статуи танцующего медведя — «Балу». «Спасибо» означало подтверждение обычного времени встречи — 18.00.
Я стремительно привела себя в порядок и поехала в парк — благо от моего дома это не так далеко.
Гром подошел к месту встречи одновременно со мной.
— Здравствуй, Юленька.
— Здравствуйте, Андрей Леонидович…
— Ты одна? — Гром быстро и внимательно осмотрелся.
Он, конечно же, имел в виду возможный «хвост» — последнее задание прошло не очень гладко, и Гром предпочитал перестраховаться.
— А с кем же еще, Андрей Леонидович? Того хорвата вы мне отсоветовали, сами замуж не берете, — сделав вид, что не поняла его озабоченности, съехидничала я.
— Ю-юленька, заросшие боевики — дурной тон, — с укоризной протянул Гром, оставив за кадром укол в собственный адрес.
Мы неторопливо пошли по роскошной дубовой аллее.
— Ну что, Андрей Леонидович, где вы пропадали?! — поинтересовалась я.
— На даче, Юленька, на даче, — одними губами улыбнулся Гром.
— Опять? — вздохнула я. «На даче» языком Грома означало дачу показаний где-нибудь в генпрокуратуре. А из этого всегда следовало
«Не так» все пошло задолго до Югославии. Дурная манера начальства не держать слова, да и просто не исполнять своих прямых обязанностей стала традицией. Иногда и вовсе казалось, что все результаты наших трудов кто-то нагло и методично спускает в сортир.
— Когда работать начнем? — поинтересовалась я.
— А что, из Комитета солдатских матерей тебя выгнали?
— Я о настоящей работе, вы стрелки-то не переводите…
— Сегодня, Юленька, сегодня. Если ты, конечно, готова.
Душа моя ухнула вниз и снова взлетела — высоко-высоко!
— Чем хоть заниматься будем?
— Ты, Юленька, в порядке исполнения своих трудовых обязанностей поедешь проверять жалобы. Дня на три.
— Чьи?
— Матерей, Юленька, матерей — тех самых, на которых работаешь… Я ведь не ошибся: плановая проверка Воскресенского гарнизона назначена на июль?
— Верно, — поразилась я феноменальной памяти Грома; план проверок он видел мельком месяцев шесть назад. — То-то председательша обрадуется, если я соглашусь сама ехать: ей на конференцию надо, в Москву!
— Вот и отлично. Проверишь, конечно, своих солдатиков… а заодно посмотришь, как там с сохранностью оружия…
— Одним глазком? — издевательски подначила я. — Что я сделаю за три дня?
— Не кипятись. Я тоже подъеду.
На следующий день я получила «добро» председателя Комитета солдатских матерей Светланы Алексеевны, подписала бумаги и даже получила суточные.
Проверка совпала с проводимой губернатором кампанией «Народ для армии, армия для народа». В последние недели под стариком закачалось кресло, и он решил опередить развитие событий и взять инициативу в свои руки. Поэтому в Воскресенский гарнизон направлялась целая делегация: отдел по общественным связям, военкоматовцы, кто-то из облфинотдела и целая банда журналистов «губернаторского» телеканала.
Народу набралось на два микроавтобуса и то ли пять, то ли шесть легковушек, но за мной, ввиду особого положения комитета, заехали отдельно. Замвоенкома майор Орлов прибыл на служебной «Волге» вместе с расфуфыренной дамой и сухим, ядовитым на вид клерком.
— Знакомьтесь, Юлия Сергеевна, — строго обратился ко мне Орлов. — Наталья Павловна — начальник отдела по общественным связям при аппарате правительства…
Я кивнула.
— И Юрий Иванович — главный ревизор облфинотдела.
На этот раз голову наклонил клерк.
— Ну что, Юлия Сергеевна, вы готовы? Тогда поехали.
Я нырнула на заднее сиденье — переднее замвоенкома не уступил бы даже родной маме.
Орлов невзлюбил меня с того самого дня, когда впервые увидел: беда в том, что наше знакомство состоялось, когда я учинила скандал по поводу призыва. Военкоматовцы умудрились «забрить лбы» четырнадцати абсолютно непригодным к строевой службе мальчишкам. Я это дело развернула, и с тех пор Орлов здоровался со мной сквозь зубы.
Молодой солдатик-водила вел машину дерзко, но грамотно, соседей разморило, майор меня демонстративно не замечал, и я погрузилась в размышления…