Дойти до горизонта

Ильин Андрей

До плота добрались только поздним вечером. Все вещи в лагере были переворошены, разбросаны по берегу. По следам, оставленным на песке, было ясно, что резвились волки. Они перетрясли наш багаж не хуже профессиональных таможенников. В темноте отыскали, что смогли, и решили, несмотря на ночь, выходить в море. Сбросили груз на плот, оттолкнулись веслами от берега. Прибоя почти не было. Медленно, словно нехотя, плот удалялся от обрыва, который светлым, размытым пятном проступал в темноте. Тело привыкало к уже подзабытым «аксессуарам» морской жизни: поскрипыванию труб, плавному покачиванию

плота, шепоту воды в камерах.

Начинался заключительный, хотелось в это верить, этап плавания. Мы уповали на попутный ветер, спокойное море и хоть небольшое везение. У нас было пятнадцать литров пресной воды, кашеобразная пищевая масса в рюкзаке, получившаяся в результате совместной, нашей и продуктов, поездки в кабине скрепера и возродившийся оптимизм, подкрепленный сытым урчанием набитых животов.

Ходовой день — и конец плаванию, был уверен каждый из нас. Нет, ничему не научил нас печальный опыт предыдущих недель…

Глава 22

После полуночи ветер ослаб. К двум часам стих окончательно. Волны еще понемногу раскачивали плот, но это было лишь отдаленное эхо вчерашнего наката. Гребни уплощались, море застывало неподвижной монолитной массой, как остуженный парафин.

Штиль. Солнце в зените. Паруса висят. Табачный дымок тоненьким сероватым столбиком неподвижно стоит на тлеющем конце сигареты. Даже чайки, обычно оживленно снующие возле плота, сегодня, кажется, летают с одышкой, увязая в воздухе, как в глицерине. Краски вялы, движения замедленны. Ти-и-ик, та-а-ак — стучат часы.

Время тянется длинно, через силу, как бегун, сошедший с дистанции. Сделает шаг, покачается, пытаясь сохранить равновесие, снова шагнет на подгибающихся ногах. Продолжительность секунд становится физически ощутимой. Самая маленькая, применяемая в быту частичка времени, имеет начало, развитие, кульминацию и конец! Она вмещает десяток своих нормальных товарок.

Весь мир застыл. Парусина безнадежно обвисла. Море, как зеркало, в котором отражается небо, плот, мы. Кажется, брось в воду камень — и не будет обычного всплеска и расходящихся кругов. Стеклянно звякнет водная поверхность и разлетится на блестящие осколки. Кровь не бежит в жилах, а протискивается. Сердце не бьется, а глухо вздыхает в груди. Штиль!

Он, бесспорно, хуже шторма. Он никуда не приближает и ничего не изменяет. В шторм можно или погибнуть, или спастись. И то и другое — какое-то событие. Штиль однообразен и бессмыслен, как очередной день заключенного. Во время него не живешь — ожидаешь жизни. Вот подует ветер — поплывет судно…

Существование моряка в открытом море оправдывает только движение. Неподвижность равна движению назад. В штиль можно выспаться до одури, переделать все то, что не успел или не хотел сделать раньше. Можно поиграть в карты, позубоскалить в узкой компании. Но время все равно остается. Его излишки не поддаются никакому истреблению. Представьте: вы ехали на юг, распланировав по дням весь отпуск. Но где-то на станции, название которой вы раньше слыхом не слыхивали, состав загнали в тупик и, ничего не объясняя, держат час, сутки, двое. Каково будет ваше самочувствие? Так вот, в море все

обстоит на порядок хуже.

Я вижу берег, от которого уже мы отошли двенадцать часов назад. Он не настолько близок, чтобы добраться до него вплавь или на веслах, но не настолько далек, чтобы не хотелось попробовать это сделать. Лучше бы сейчас бродить по берегу, ища на свою голову приключений, чем валяться здесь, в ограниченном пространстве плота, как зверь в тесной клетке.

— Надоело! — не выдержала первой Татьяна.

Она нацепила на ноги ласты и плюхнулась в воду. Мы с Сергеем сопроводили ее падение скучными взглядами.

Войцева заплыла с кормы, уперлась руками в трубы и яростно забултыхала ногами в воде. Никак, она собралась толкать нас до южного побережья? Четверть часа Татьяна добросовестно взбаламучивала воду не хуже пушкинского Балды, вызывающего чертей, наверное, ей казалось, успех предприятия грандиозен — столько шума и брызг. Но сверху было ясно видно — затея бессмысленна. Когда счет идет на десятки километров, метры не спасают.

— Ну как? — с надеждой на восторженные отзывы поинтересовалась Татьяна результатами своей работы.

— Дневной переход чахоточной амебы, — оценил Сергей.

Татьяна не поверила, бросила в воду кусок пенопласта и снова заработала ногами. По результативности это было то же самое, что толкать руками железнодорожный состав. Но как большинство людей, Войцева предпочитала убедиться в своей ошибке путем душевных разочарований. Вначале сделать, а потом понять, что этого делать не следовало.

Потом мы час обсуждали Танину глупость — тоже развлечение. Потом час лежали молча, изображая не столько для окружающих, сколько для себя, сон. Салифанов увидел мальков.

— Мальки, — сказал он и плюнул туда, где в воде метались бойкие, похожие на сапожные гвозди, рыбки.

Мальки метнулись к месту приводнения салифановского плевка, закружились, пытаясь отыскать что-нибудь съедобное. Как всякие растущие организмы, их больше всего волновал вопрос питания.

— Если их наловить две-три сотни, можно сварить неплохую уху, — просто так, от скуки сказал Салифанов.

Откуда он мог знать, что мы с Татьяной воспримем его сумасшедшую идею серьезно. Мы не собирались при помощи рыбалки разнообразить наше скудное меню названиями рыбных блюд. Мы готовились бороться со скукой, а тут любые приемы позволительны.

Чем ловить? Крючки не годились. Любой, самый маленький был больше малька раза в два. Даже если бы нашелся рыбный младенец, желающий добровольно закончить свою жизнь в суповом котле, он не смог бы нацепиться на жало крючка. Мелкоячеистого трала у нас не было. Я достал из кухонного рюкзака стеклянную банку из-под сметаны, заменявшую кружку. Окрутил вокруг нее проволоку и опустил в воду. Мальки стайкой бросились на звук. Они столпились у краев банки. Несколько заплыли внутрь. С замиранием сердца я потянул банку вверх. Вот она — добыча! Но мальки в самый последний момент вместе с выплеснувшейся водой ушли в море. Я вновь окунул банку. Мальки устремились к ней, и вновь я вытащил только морскую воду. Войцева активно болела рядом. Давала ценные советы. Кричала: