Downшифтер
Шрифт:
Щеки мои горели — я понял, о чем он говорит, и, чтобы отойти от этой темы, я перешел на другую.
— Я не понимаю таких людей, как вы. Если мыслить творчески, то можно предположить, что вы уехали на край света, где вода цвета бирюзы, где люди общаются друг с другом посредством чувств, а не долларов и понимают язык деревьев. В таком случае непонятно, зачем вам там отвоеванная в кровавой схватке квартира, дом и деньги со счета. Зачем миллионы тому, кто не боится ступать
— У меня нет миллионов. У меня нет ни цента. Я преподаю историю, а Лида в той же школе учит детей английскому.
Я почувствовал неладное. Этот неприятный холодок по спине я ощущаю всякий раз, когда меня хотят обвести вокруг пальца.
— А где же тогда квартира и все остальное?
— В квартире сейчас живет не тронутая системой двенадцатилетняя девочка, отца которой считают сумасшедшим. Но дай-то бог всем нам быть такими сумасшедшими, как он…
— Девочка… — прошептал я. — И сколько же она там будет… жить?..
— Сколько ей захочется. Уезжая, я оформил на нее завещание и вселил в квартиру. Через пять лет Артура Бережного, точнее, человека с именем, под которым он известен в Москве, в суде признают умершим, и тогда откроется завещание, на которое претендовать будет только она…
— Дом, — пробормотал я, — счет в банке?..
И вдруг ко мне пришла догадка, которая затеплилась, как лампада, к концу романа и которая сейчас вдруг засияла пасхальной свечой.
— Бережной… Я давно хотел вас спросить… Точнее, недавно… В общем, и не хотел вовсе. Сейчас вдруг подумалось… Вы… взяли те деньги?
— Четыре с половиной миллиона предоплаты питерской компании?
Я кивнул в трубку.
— А на какие средства, если не на эти, строится церковь в городке, где убили отца Александра? И на эти, и за дом…
Я задохнулся.
— Прав я или нет, я узнаю, когда для меня наступит момент истины. А сейчас она только начинает передо мной открываться. Хотите поговорить с Лидой?
Я задрожал от волнения. Кто она, девочка, из-за которой можно сойти с ума? Кто она, с радостью поменявшая миллионы Бережного на любовь с ним без привилегий?
— Здравствуйте, это Лида…
— Сегодня вы хороши, как никогда, Лида. — Я улыбнулся и закрыл глаза…
Мне никогда не увидеть этих людей, но я стал частью их жизни, хотят они этого или нет. Думаю, особых неудобств они от этого не испытывают. Если же мысли на расстоянии все-таки имеют право на жизнь, то ничего, кроме тепла, эти двое не почувствуют.
И вдруг мне захотелось поступить так, как поступил бы, наверное, опытный редактор, ведущий криминальную рубрику.
— Лида, — прошептал я, — пока
— Видели бы вы, какие здесь пальмы, — в восторге вздохнула она, и мне почему-то показалось, что где-то там, среди пальм, в ее зрачках вспыхнул и сразу погас огонек желания поскорее забыть что-то, что знает она одна. — Ветер перебирает их листья, словно гадает… Приехали бы посмотреть, а, Виктор Тихонович?
И мир перевернулся во мне, и снова засентябрило.
Что же касается романа, то я подчищу его, не изменив в нем ни слова. Оставлю и пометки свои, как оправдание собственной невнимательности. Не мое это дело — править чужие судьбы, и автор невиновен в том, что рассказывал так, а не иначе, поскольку он вовсе не обязан был проявлять хороший вкус к правдоподобию, не описывая события так ярко и подробно.
Через два дня я услышал из новостей, что в городке, где строится церковь, арестован главврач местной больницы. По наводке неизвестного лица в лесу обнаружилась заляпанная кровью одежда доктора. Уже на первом допросе он признался в совершении нескольких убийств и все время ссылался на какого-то Артема Морилова, приезжего из Москвы. Диктор сообщила, что Морилов был учителем истории в средней школе этого городка, и в дни тех трагических событий он пропал без вести. Диктор сказала, что теперь следствие проводит следственные мероприятия по выяснению причин исчезновения молодого педагога. Краем уха я уловил, что главным образом те мероприятия сводятся к тому, чтобы ту причину услышать из уст как раз доктора Костомарова. От описываемых диктором совершенных врачом злодеяний должна свертываться кровь, но у меня она не свернулась.
Круг, как любил говаривать Артур Бережной, замкнулся. И теперь не стоит, наверное, искать ответа, как узнал священник о восьмистах тысячах, как нет нужды говорить о том, что стало недостающей сотней в роковом числе 600 Журова. Куда как лучше помнить только хорошее, нежели искать причины для воспоминаний о плохом. Главное, что жизнь продолжается, и благодарить за свою веру и крепость нужно всех, кто встретился на твоем пути. А если знать точные ответы на все вопросы, то рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, появится он, всадник на Белом Коне. Именно по этой причине я, приезжая теперь в Москву по служебным делам, стараюсь не смотреть на герб этого города, украшающий каждый его перекресток. Куда как приятнее наблюдать за тем, как из года в год становятся милее москвички…